Откуда дети все знают?
От нас? Но в них так много того, о чем мы даже никогда не задумывались.
Иногда кажется, что правильный ответ – не от нас, а через нас.
Все началось с того, что в суете дня я не услышал призыва погасить свет в квартире в восемь вечера 24 ноября в знак солидарности с делом, которому посвятила свою жизнь Галина Старовойтова. Поэтому в тот самый вечер, сидя у окна с большой кружкой чая в руках, я немало удивился, когда вдруг увидел, как гаснут одно за другим окна в соседних домах. У людей какие-то проблемы с электричеством, подумал я, и нервно пригляделся к собственному свету на кухне. Вроде не гаснет – все в порядке. Вскоре окна соседних домов засветились вновь, и удивление ушло, как забытая мысль.
На следующий день из газет узнал, что увиденное мной не было случайностью: соседи таким образом поминали Галину Старовойтову и голосовали за ее дело – за ее мечту о жизни с открытым взглядом и прямой спиной.
Вернувшись домой, снова посмотрел за окно кухни. Сотни окон светились разными цветами абажуров и штор. И такими эти окна показались вдруг родными и теплыми, что аж дух захватило. Короткое, одноминутное голосование предыдущего вечера породнило нас больше, чем многолетние милые, традиционные за чашкой чая попытки угадать, что происходит там, за рамками далекого света.
За ужином мы заговорили об этом. Дети живо заинтересовались такой идеей голосования и стали придумывать бесчисленное количество поводов, по которым можно было бы проголосовать столь необычным способом. Тут же кто-то добавил, что это вообще лучший способ общаться с инопланетянами, которым ничего, кроме огней сверху, не видно. А кто-то заметил, что в квартире несколько окон, и поэтому есть возможность каждому ребенку голосовать по отдельности, а не всей семьей разом. Кто-то посетовал, что летом пришлось бы делать перерыв в голосовании, потому что день слишком долгий и свет вообще не включают. А кто-то запереживал за бездомных, у которых нет окон. Как же они будут голосовать? Было постановлено, что по справедливости каждому бездомному должен быть выдан специальный фонарь для голосования.
Эти бесконечные детские фантазии никогда бы не иссякли, если бы, к радости взрослых, не наступил поздний вечер, когда всем детям на Земле положено прекращать выдумывать и идти спать…
Но на следующий день, как только стемнело, дети позвонили на работу с тревожной мыслью:
– Ведь что же получилось, – взахлеб говорил один за всех, – получилось, что мы тогда не проголосовали. Мы же не проголосовали за ту женщину, которая погибла в Петербурге. Ведь наши-то окна светились. А мы же, если бы знали, хотели бы выключить.
– Что же теперь делать? – в свою очередь озадачился я.
– А давай сегодня в восемь часов и выключим свет. Чтобы все знали наш ответ.
– Ну хорошо, – осторожно поддержал я, оставляя себе как можно больше времени, чтобы взвесить возможные последствия этой затеи. Опыт подсказывал, что взрослая логика для такого “взвешивания” не годится. Но в данном случае все выглядело вполне предсказуемо. – Хорошо. Только я сегодня приду поздно, так что все сделайте сами. Но, прошу вас, аккуратно, – все же не удержался я от бессмысленной просьбы. – Ни на что не наткнитесь в темноте. Хорошо?
Вернулся домой, когда все спали. Уже в темноте коридора почувствовал странный медицинский запах. Сердце ушло в пятки. Но оказалось, ничего страшного. Просто упала полка с домашней медициной. Склянки разбились, сделав дом похожим на поликлинику.
Но прежде чем упала эта злосчастная полка, события развивались следующим образом. Ни мамы, ни старшего брата в доме не было. Все было придумано и исполнено младшими. Ровно в восемь вечера, секунда в секунду, был погашен свет во всех комнатах, и три заговорщицкие пары глаз прильнули к окнам, чтобы увидеть реакцию на столь значительный поступок: ведь это было первое в жизни голосование по значительному государственному поводу. Никакой особенной реакции за окном не происходило. Честно говоря, никто и не знал, что же должно было последовать и стоит ли уже вскоре включить свет обратно, или поступок будет тем более геройским, чем дольше удастся продержаться без света. Так или иначе через несколько минут кто-то догадался об одной самой очевидной проблеме: ведь со стороны непонятно, выключен ли свет потому, что в квартире голосуют, или потому, что просто все ушли гулять, например. Решение пришло практически мгновенно. Надо найти фонарь, с которым летом ходили в поход, и передвигаться с ним по квартире. Тогда все увидят, что хотя свет в квартире и выключен, в ней кто-то есть. Вспомнили, что в обычное время фонарь лежит в домашней аптечке, на случай если нужно будет что-нибудь найти без света. Полезли искать фонарь, но полка не выдержала. Разбилось все что можно, но, слава Богу, руки-ноги остались целыми – лишь несколько незначительных ссадин. Эти ссадины да устойчивый медицинский запах еще несколько дней напоминали о первом в жизни голосовании.
Да еще перестали казаться безгласными погасшие окна. Вдруг там тоже кто-то выражает солидарность, но не нашел затерявшийся с лета фонарь?

Артем СОЛОВЕЙЧИК

Если не поступишь в училище – придется идти в институт

Начальное профессиональное образование:
новые перспективы, новый престиж и... новые проблемы

Сегодня в системе начального профессионального образования – 965 тысяч подростков. Для большинства из них училище – единственное место, где они могут рассчитывать на внимание взрослых.Но могут ли рассчитывать сами училища на внимание государства?

Во времена недавние ПТУ были популярной страшилкой. «В ПТУ пойдешь!» – звучало угрожающе, почти как «угодишь в колонию», тем не менее немало выпускников девятых классов прошло через систему профтехобразования. И ничего, остались живы. Иные, получив пусть облегченный, но все-таки красный диплом, успешно стартовали в вузы, другие стали хорошими производственниками, изобретателями-рационализаторами, а третьи просто и вполне органично влились в ряды передового отряда советского общества. И, пожалуй, очень немногие из них испытывали какие-то социальные комплексы – ПТУ честно играли роль буфера между школой и заводом–фабрикой–полем, в меру своих сил амортизируя переход к полноценным трудовым будням. Слабый общеобразовательный уровень компенсировался крепкой профессиональной подготовкой, и юные подмастерья при желании быстро становились мастерами и начинали зарабатывать столько, сколько не снилось их ровесникам-студентам.
Сегодня, в эпоху тотального развала промышленности и упадка производства, система начального профобразования – по исторической, экономической и какой еще угодно логике – просто обречена была тихо уйти в небытие. Какая подготовка рабочих в депрессивных регионах? Какие трактористы в вымерших колхозах? Какой еще, простите, рабочий класс?
Однако вопреки всем прогнозам ПТУ не просто выжили и не просто поменяли название (теперь они училища начального профессионального образования). Некогда самая аутсайдерская из всех образовательных отраслей, рудимент советского кадрового конвейера, система профобразования сумела достойно заявить о себе и в мучительных экономических условиях последних лет. Опираясь в основном на внутренние ресурсы, традиции и – как всегда – на подвижнический энтузиазм преподавателей, директоров и управленцев, она не только смогла сохранить свой потенциал, но и качественно обновить его.
Небывалое дело – конкурс в иные училища доходит до 10 человек на место. В Липецке 74 процента всех выпускников ПТУ сразу трудоустраиваются. А в нервном городе Воркуте – эпицентре шахтерского дефолта – дети охотно поступают на шахтерские специальности. Парадокс или закономерность?
И это при том, что система давно переживает финансовый, правовой и идеологический кризис. Как, впрочем, и все наше образование. Можно радоваться, что ПТУ живее всех живых, но, с другой стороны, невозможно игнорировать многочисленные болевые точки современного профтехобразования. Участники Всероссийского совещания руководителей органов управления профобразованием, состоявшегося 27 ноября в Министерстве образования при поддержке ассоциации «Роспрофтех», предпочитали говорить не о достижениях, а о проблемах. Как всегда, каждый пытался прокричаться, достучаться, заявить о наболевшем. И проблемы разных регионов оказались очень схожими.

Интернат, собес и школа

Начальное профобразование называют самой фондоемкой сферой: она немыслима без своей материально-технической базы – оборудованных мастерских, машинного парка, общежитий, столовых. Наивно предполагать, что оснащение профучилищ находится на современном техническом уровне, директора мечтают в лучшем случае сохранить и поддерживать в рабочем состоянии старое оборудование.
Один учащийся ПТУ (воспользуемся старой терминологией) обходится государству в 1,6 раза дороже, чем старшеклассник. Оправданны ли такие расходы? Оправданны, убеждены управленцы: система начального профобразования – это прежде всего хорошо отрегулированная система социальной защиты подростков. В регионах, где взрослые порой несколько месяцев подряд не держат в руках живых денег, подростки из бедных, многодетных или неблагополучных семей, выпускники коррекционных классов получают в ПТУ гарантированный кров, стол, одежду и, что главное, ремесло. (Например, три года назад в профучилищах Воронежской области учились 70 сирот, сегодня – более 450).
Совмещая в себе функции собеса, интерната и школы, профучилища фактически становятся единственной гарантией выживания десятков тысяч российских детей. И альтернатива им еще не придумана.
В Законе о бюджете 1998 года на начальное профобразование предусматривалось 3,42 млрд рублей, но фактически выделено (за прошедшие 11 месяцев) только 2,2 млрд – 66 процентов от сметы (а на поддержание материальной базы ПТУ предусмотрено лишь 2,6 процента от этой суммы).
Зарплаты преподавателей оскорбительно низкие. Если первый разряд школьного учителя – 108 рублей, то в ПТУ – 60 рублей. (Участники совещания с горечью констатировали, что скоро в училищах останутся только престарелые женщины.)
Одна из самых мучительных проблем – оплата коммунальных услуг. Система взаимозачетов по погашению долгов местным коммунальным службам работает неэффективно, и отключение света, воды и тепла, штрафы и санкции коммунальщиков в профучилищах стали привычным бедствием. Управленцы системы начального профессионального образования вынуждены выступать в роли вечных просителей (как рассказывал один из них, в кабинете заместителя начальника казначейства сияет электронное табло: «Кому я должен – я всем простил», и все просьбы на фоне этой бегущей строки имеют соответствующий эффект).

Расскажите, чьи мы

Вторая проблема – ведомственно-правовая сумятица – порой на грани хаоса. Управленцы настаивали на необходимости единой образовательной политики и усилении централизованной власти. Это не тоска по твердой руке, а печальная необходимость: в системе НПО уже работают свои государственные стандарты. Как обеспечить их выполнение? Директора и управленцы зачастую не знают, к какому из начальников идти на поклон, им самим иногда не ясно, каким властям они принадлежат.
Если в Санкт-Петербурге нашли возможность мягко перевести все училища в ведение городского бюджета, то в Липецкой области ситуация противоречивая. «Я – федеральщик, – взывал к совещанию Геннадий Гревцев, начальник Управления начального профобразования Липецкой области, – и ничего не получаю от регионального бюджета. И отношение ко мне как к пришлому! Наше учредительство – чисто номинальное: деньги – в казначействе, имущество – в Комитете по имуществу, и даже земля, на которой стоят здания, взята нами в аренду. Так чьи же мы?» Этот вопрос повторили и другие управленцы.
Эта неопределенность порождает множество новых проблем. Во многих регионах управленцы лишены даже… информации. Да-да, та самая нормативно-правовая информация – когда-то слишком обильный поток министерских инструкций, писем, распоряжений и методических указаний – поступает сегодня в регионы капельными дозами. «Мне говорят в администрации, что на это нужно три тысячи рублей в год! – волновался один из управленцев. – И на весь город не могут их найти». В ответ на это заместитель министра образования Виктор Болотов предложил участникам совещания… обновить свои адреса. Неужели до сих пор в дефиците министерской корреспонденции была виновата старая адресная база?

Дипломированные казусы

В контексте внедрения «вариативного образования» многие ПТУ обрели гордое имя профессиональных лицеев (а многие техникумы стали называться профессиональными колледжами). Усиленная общеобразовательная подготовка – замечательное достижение, но невнятность новых статусных номенклатур уже спровоцировала массу недоразумений. Профлицеи стали вдруг выдавать дипломы о среднем профессиональном образовании (то есть в объеме техникума), на что мгновенно и негативно отреагировали ректоры вузов, отказавшись принимать эти странные дипломы.
С другой стороны, ничего незаконного в этом нет: просто иные учреждения начального профобразования нашли возможность получить лицензию на среднее
профобразование. Касается это в основном таких специальностей, как секретарь-референт, экономист, бухгалтер, куда прием производится чаще всего на коммерческой основе. Если в иных регионах количество платных мест в профлицеях доходит до 25 процентов, то можно понять, откуда конкурс на «бесплатные места».
Но если профлицеи способны выдавать (или – де-факто – продавать) более престижные дипломы, то почему бы им не сменить статус? Оказывается, невыгодно. По словам В.Болотова, «ПТУ не хотят переходить в техникумы, потому что резко теряют в финансировании. Стандарт для ПТУ и техникумов сделан на разной методологической основе. И если мы разрешаем в ПТУ программы среднего специального образования, сразу возникают и организационные, и финансовые, и правовые казусы…»
Есть ли здесь какой-то легитимный выход? Заместитель министра предложил «выходить на проблемы создания многопрофильного учебного заведения», дающего разноуровневую профессиональную подготовку. И предполагающего смешанный тип финансирования. «Такого быть не может? А почему? Покажите документы, если быть не может!» (Управленцы озадаченно посмотрели друг на друга: новая министерская инициатива?)
Но управленцы, может быть, и одобрят. Вопрос в другом: поддержат ли идею региональные власти, главы администраций и муниципалитетов? Нужна ли им еще одна головная боль? По словам Бориса Сиврикова, начальника Главного управления профобразования администрации Челябинской области, образование давно уже стало сферой бизнеса. Мы вместе с налоговой инспекцией проверяем законность многих лицензий и находим нарушения. Оказывается, такая скромная вещь, как лицензия, уже стала предметом торговли. А вы говорите – бескорыстная сфера…

Сто налогов с одной табуретки

Могут ли училища найти честные способы выживания?
«Зарабатывайте! – говорят власти училищам. – Обогащайтесь! У вас есть станки, верстаки, швейные машины, тракторы – орудия производства. Производите продукцию!» Продукцию они производят, но денег не зарабатывают.
Потому что любая учебная мастерская, начинающая сколачивать табуретки или шить простыни, мгновенно попадает под Закон о предприятиях. И налоги – на прибыль, НДС, зарплату – с них берут по полной схеме. Деньги, которые могли бы пойти на усиленное питание и теплую одежду для мальчиков-девочек из нищих семей, ими же и заработанные, уходят в местный бюджет, который привычно проигнорирует нужды и просьбы училища как чуждой федеральной собственности.
Тем не менее учащиеся ПТУ все равно работают, получая в среднем 7 копеек с каждого заработанного рубля.
Участники совещания настаивали, чтобы вопрос о налогах на учебно-производственную деятельность решался на уровне правительства. Срочно и немедленно, как и вопрос организации производственной практики.
Здесь иногда доходит до абсурда: руководители крупных предприятий все чаще соглашаются проводить ее только на платных условиях. Веселая картинка: маленькое ПТУ платит заводу-гиганту за то, чтобы мальчиков допустили к простаивающим станкам.

Что угодно, только не реформы!

Завершая совещание, министр общего и среднего профессионального образования Владимир Филиппов отрезвил управленцев: сообщил, что никакое дополнительное финансирование системы невозможно, по крайней мере сейчас. В лучшем случае, сказал, будут обеспечены зарплаты, стипендии и коммунальные услуги.
По стилистике разговор министра с управленцами походил на отчет депутата перед своими избирателями. Подробно, конкретно, внятно и эмоционально министр объяснил собравшимся, какие последствия могут иметь для них решения заседания правительства, с которого он только что вернулся.
А последствия будут, безусловно, двоякими. С одной стороны, принято долгожданное решение о снижении налогового бремени: например, НДС предполагается серьезно снизить, как и налог на прибыль – с 35 до 30 процентов. Предполагается, что повышенная собираемость налогов и обеспечит бюджет новыми финансовыми потоками (поступлений в бюджет, по заверению Георгия Бооса, станет на 15–25 процентов больше). Но это будет, ясное дело, не мгновенно, а пока «придется резать бюджет». Зал потрясенно застонал.
Но под занавес участники совещания получили большой подарок. В некотором роде сенсацию. Совершенно неожиданно для них министр заявил, что никаких новых реформ не предвидится, а все силы будут брошены на решение ближайших задач. «Я категорически против того, чтобы говорить о реформировании образования, о новой концепции, новой стратегии. Все управления сейчас составили план до 1 июля 1999 года, но и он будет корректироваться…»
Надо было видеть лица управленцев – умиротворенные, довольные. «Господи, – говорили они, расходясь, – хорошо-то как: реформы не будет». А один заместитель республиканского министра сказал мне: «Только ради этого стоило сюда приехать…» На мой же вопрос, удалось ли решить или хотя бы прояснить самые болезненные проблемы профобразования, махнул рукой: «Лишь бы реформы не было, а все остальное сами устроим, это не в Москве делается…»
Действительно не в Москве. Караул устал. Просто система начального профессионального образования лишний раз просигналила центру: я есть, я делаю дело, я взяла на себя самых тяжелых детей. И без особой надежды на чудо в очередной раз попросила центр принять хорошие, правильные законы, хотя бы законы, а уж остальное мы как-нибудь сами…
Будет ли отклик? Неизвестно. Но сначала будет зима...

Как разрезать один учебник на трех учеников

С учебниками всегда было плохо. Ночные смены на полиграфкомбинатах и трудовой героизм железнодорожников и снабженцев не спасали положения – даже в больших городах не было редкостью, когда учебником одновременно пользовались четверо-пятеро детей. Виной тому были объективные трудности (субъективных у нас, кажется, не бывает), и ситуация казалась фатально непоправимой.
И не то чтобы Министерство образования и правительство были в этом виноваты. Все старались, все что-то делали, искали выход, выходили в верха с серьезными инициативами... В июле прошлого года распоряжением правительства была заявлена новая политика в области учебного книгоиздания: постепенная децентрализация издательской деятельности, разработка региональных программ, активное привлечение внебюджетных средств... А в феврале–марте территории уже начали получать методические рекомендации министерства по реализации этого распоряжения.
Если сегодня можно говорить о неких результатах новой политики, то они есть. Большинство из них носят, так сказать, концептуально-стратегический характер: в 55 территориях РФ уже утверждены региональные программы учебного книгоиздания, в 14 – почти разработаны, и лишь в 20 субъектах РФ вопрос никак не рассматривался. В бюджетах всех уровней были запланированы средства на приобретение учебной литературы...
Но самое отрадное: произошло радикальное увеличение производства – в полтора раза! В прошлом году к ноябрю было напечатано 41,3 млн экземпляров, в нынешнем – 65,5 млн. Так что же – дефицита учебников больше нет? Может быть, но есть другой, вечный (а в последние месяцы особенно болезненно заявивший о себе) – финансовый. Несмотря на незначительный (как было заявлено на коллегии) послекризисный рост цен в этой отрасли, ситуация, когда целому классу (учительнице) достается один-единственный учебник, – совсем не редкость, хотя конечно же это не массовое явление. А вот одна книжка на троих-четверых – уже привычная картина. Виноваты, как всегда, посредники, пираты, снабженцы...
Зоны относительного благополучия – Москва и Санкт-Петербург, Ярославль. В большинстве остальных территорий право ребенка на получение бесплатных учебников (между прочим, гарантированных государством) так или иначе зависит от платежеспособности родителей. Потому что внебюджетные средства, за счет которых местные власти покупают учебники, – это прежде всего (если не главным образом) легализованные родительские вливания. В Воронежской области, например, объем внебюджетных денег на учебники в 17 раз превышает региональную смету, в Курганской – в 8,6 раза... Так что государственная поддержка региональной учебной деятельности остается по преимуществу декларацией, хроническим благим намерением, и слишком много самых разных факторов подтверждают этот печальный вывод.
Вот пример. Инвектива начальника управления учебного книгоиздания Н.Л.Зорина в адрес региональных типографий, производящих будто бы книжки сплошь отвратительного качества, до боли сердечной напомнила тезисы пресс-конференций крупных столичных издателей: все чужие учебники – чудовищно и вредно для здоровья, зато наши – чистое золото и вообще акулий хрящ. На замечание коллеги: «А если провинциальная типография оборудована новейшей японской системой и качество печати выше, чем в столичных полиграфкомбинатах?..» – Николай Леонидович ничего убедительного не ответил. Сказал лишь, что печатать учебники в Москве и рассылать их по регионам почему-то экономически выгоднее, нежели делать то же самое в областных и республиканских центрах. Такие у них подсчеты. Зато любопытную цифру сообщил А.П.Судаков, директор издательства «Просвещение» (бывшего монополиста): оказывается, себестоимость одного учебника – всего 10 рублей (при том, что розничная цена – около 30 рублей). Ну, двести процентов накрутки – это очень по-нашему. А там, где большие деньги, нельзя рассчитывать даже на маленькую справедливость.
Обсуждение вопроса закончилось традиционной просьбой: ходатайствовать перед правительством о выделении на цели учебного книгоиздания 1 миллиарда рублей. Из бюджета, разумеется. Но, думается, даже в самом оптимальном случае, если эти деньги действительно будут выделены (отчего бы не помечтать?), быстрого и радикального изменения ситуации не произойдет. Снова будут ругать посредников и транспортников, ссылаться на ведомственный хаос, эгоизм сепаратистских губернаторов...
Завершая коллегию, министр общего и среднего образования В.Филиппов призвал направить все усилия на то, чтобы в любом случае «ребенок не оказался крайним». Пока же, увы, происходит наоборот.

Евгений ИЛЬИН, Светлана МЕРТЕНС

Партитура урока для молчуна
и последней парты

Или что такое педагогическое
искусствоведение

Урок как спектакль, как момент вдохновения...

С Евгением Николаевичем Ильиным – учителем литературы из Петербурга, уроки которого нельзя забыть, как не забываются лучшие актерские работы, мы не виделись давным-давно. Так сложилось: закружились вихри и бури, разошлись человеческие судьбы.
А в октябре Евгений Николаевич приехал на Соловейчиковские чтения – десяти лет словно и не было. Такой же голос молодой и глаза светятся.
– Позвольте, мы что-нибудь из ваших учительских записей опубликуем.
– Можно! (Достает из портфеля листки.)
И вот перед вами текст. Он должен вам понравиться, потому что, несмотря на все невзгоды нашей сегодняшней школы, на все унижения и потери, учителя не могут расстаться с мечтой дать урок как спектакль, быть драматургом, режиссером и актером одновременно, чтобы потом завороженные ученики подумали: сегодня урок не дан, а исполнен.
Каждый учитель мечтает об этом.

Необычный 9”А”

Десять лет назад задолго до первого сентябрьского звонка мы решили открыть в школе литературный класс. Для этого набрали со всего города увлеченных детей, которым просто нравилась литература.
Почти каждый из пришедших в наш класс уже вкусил собственные плоды творчества: одни давно писали стихи и, подобно Лермонтову, никому их не показывали. Другие не только показывали и читали, но уже где-то печатались. Третьи занимались в клубах и кружках, постигая азы журналистики. Словом, родился необычный 9 ”А”, не совсем вписывающийся в уклад традиционной школы.

Две половинки одного стола

Начатый нами эксперимент имел еще одну существенную особенность: вместо одного учителя в нашем литературном 9 “А” должны были работать два разнопрофильных педагога. Один – филолог, другой – театровед. В роли учителя-театроведа согласилась принять участие в эксперименте Светлана Валерьевна Мертенс, которая к тому времени закончила театральный институт.
Предполагалось, что два разных учителя своими позициями, взглядами, вкусами встряхнут три десятка литературных ребят. В самом деле, за кем из двух ведущих пойти на уроке? В выборе для ребят тоже заключено творчество. Ведь любопытно, чья манера, чьи аргументы более убедительны и весомы – филолога или театроведа.
Возник вопрос: каким образом поделить один учительский стол на две половинки, не нарушив этики урока, этики педагогических отношений. Впрочем, нужен ли этот стол вообще? Ведь в классе, где учатся творчеству как основному и ведущему компоненту литературного образования, где сообща идут к истине, стол – только помеха. Пусть он останется в классе на уроках математики, географии. На литературе его быть не должно. И мы решили придумать свое особое пространство, поле напряжения урока.
Есть первая парта, есть последняя. Между ними – весь класс. Преподаватель подсаживается то за одну, то за другую – за ту, которую считает нужным. Инертных, равнодушных, а тем более выключенных из урока в этой ситуации уже быть не может. Работают даже молчуны, которые обычно не склонны проговаривать мысли и разглашать свои принципы вслух. Каждый из детей сам выбирает, как отреагировать на урок: репликой, записями в тетради, наконец, просто запиской соседу или учителю.
Школа, к сожалению, всегда слишком просто трактовала проблему активности, и молчащий ученик нередко символизировал чуть ли не бедствие урока.
Систему оценок в нашем классе мы исключили с самого начала.
Педагог должен быть лишен установки на постоянный контроль и мелочную опеку: следует лишь доверять ребятам и своей интуиции. Учитель доверяющий не боится сильных эмоциональных проявлений класса, он всегда готов к неожиданностям.
Учительский стол обычно создавал иллюзию всезнайства. Сев за парту, словно школьники, мы как бы сошли с пьедестала. Перестали учительствовать и заговорили живым, естественным голосом, ощутив себя учениками.

Сила слова на поле интриги

Если литература главным образом искусство слова, а не просто наука, то и урок, следовательно, нужно выстраивать по законам искусства. Иначе сколько полей ни создавай и как старательно их ни засевай, ничего не взойдет.
И вот тут вдруг зазвучал наш разнопрофильный педагогический дуэт. Появилась особая драматургия урока, сочетающая в себе законы педагогики и сцены. Вот когда заработали термины: “экспозиция”, “завязка”, “кульминация”, “развязка”, “интрига”.
Чему дольше всего учат актеров? Общей культуре? Истории искусства? Сценической речи, танцу? Безусловно. Но прежде всего и дольше – умению общаться с партнером на сцене. Не присутствовать, а соучаствовать, не подавать реплики, а органично существовать в сценическом пространстве. Многие ребята безучастны на уроке в немалой степени еще и потому, что их эрудированные наставники, сосредоточенно решая проблему образования, почти полностью отнимают у детей возможность элементарно высказаться. Или же соответствовать уровню учителя. Или даже превзойти его. А без этого любое развитие, не только литературное, всерьез едва ли возможно. Отсюда вывод: быть просто предметником, преподавателем, человеком, психологом явно недостаточно.
Очевидно, что на нашем уроке учитель должен быть актером, постановщиком и исполнителем собственного спектакля. Значит, урок – произведение искусства? Разумеется.
Мы начали все чаще обращаться к искусствоведческому словарю. Так возникло педагогическое искусствоведение.

Урок с открытой книгой

Что это значит? Если коротко, абсолютная творческая свобода каждого в русле заданной темы и совместной (употребим еще один искусствоведческий термин) ансамблевой работы. Мы не разыгрывали урок как по нотам, мы создавали его партитуру каждый раз заново – отсюда и импровизация. А так как в ней участвовали все, то она, естественно, становилась со-импровизацией. Готовясь к уроку, мы находили точки нашего соприкосновения и точки расхождения. И это не искусственная драматургическая заданность, а искренний личностный взгляд на проблему людей разных поколений, разного жизненного опыта.
По ходу нашей работы в классе литература становилась не просто учебным предметом и даже не просто учебником жизни, она становилась тем, что нас со-единяло (а не разводило по разные стороны, что, к сожалению, нередко происходит в наше бурное, неспокойное время).
Размышляя над проблемами, поставленными художником, имея возможность открыто высказаться, выразить чувства, наши ребята учились постигать и друг друга.
Таким образом, речь на наших уроках шла о воспитании гуманной личности.
Бесконечные споры – что есть педагогика: наука или искусство? – для нас решались однозначно: и то и другое, но на качественно иной основе – педагогического искусствоведения. Оно, кстати, всему найдет меру: и фактической информации, и лирической организации сценического пространства, и мизансценированию урока. Замкнется наконец трагически разорванный круг того целого, что несет в себе и с собой художественная книга. Ведь именно она и натолкнула нас на подходы, соответствующие ее природе, и способы ее постижения. Теперь сама книга откроется каждому, а каждый – друг другу.
Дилемма, что и чему подчинить – литературоведение человековедению или наоборот, – в нашей практике решалась на паритетных основаниях. Бывали уроки, когда мы буквально погружались в литературу, порой же она становилась поводом для серьезного разговора о нас самих и нашем времени.
И мы не боялись своих оппонентов, склонных время от времени принижать литературу. В этом принижении мы порой взбирались на головокружительные высоты. И нам в конце концов удалось дать ребятам нечто большее, чем знания, умения, навыки: язык – не заформализованный, школярский, а тот, на котором достойно общаться друг с другом и с книгой, снимая зажимы и комплексы у детей, язык помогает проявить себя в слове. Отсюда и заинтересованное внимание к искусству художественного слова. Оно-то и становилось ключом к подлинно литературному образованию.

Сократ на пути в вуз

Отметим еще один очень важный штрих. Мы, педагоги, сами и были для своих учеников неким наглядным пособием. От нас они перенимали (порой бессознательно) умение корректно спорить и отстаивать свою позицию, поддерживать друг друга, приходить на помощь.
Наш эксперимент, теперь это уже очевидно, открыл нам же многие секреты педагогики. Тут свою роль сыграл и сам предмет: ведь литература – это не только книга.
Прежде нам с коллегой по урокам доводилось работать в педагогических классах. Дело это непростое. Обычно ученикам предлагалось по очереди дать 2–3 урока в год с последующим обсуждением итогов этих уроков. На первых порах игра в школу увлекала, затем желающих становилось все меньше и меньше: каждый на себе ощутил, во что обходится урок, проведенный на уровне. А тут, в литературном, – сплошные уроки и сплошь открытые, при гостях. Любопытно сопоставить результаты работы.
Среди учеников педагогических классов к концу школы количество ребят, намеревающихся связать свою судьбу с педагогикой, заметно уменьшалось (бывало, что и вполовину). А в литературном классе происходил обратный процесс: будущие поэты, прозаики, философы вдруг собрались в пединститут.
Поначалу нас это удивило, затем мы поняли: книга в 11 “А” была не только объектом изучения, который отстранял самого ученика, бессильного подняться до ее вершин, но источником, откуда он черпал самого себя. Теперь очевидно, что в педагогическом классе независимо от того, сколько завтрашних словесников, математиков, биологов предполагает он выпустить, литературу нужно преподавать (пусть это покажется нескромным) так, как это делаем мы. Точнее, на той основе и теми способами, о которых говорилось выше. Скажем больше. Любой школьный предмет надо преподавать с позиций искусства. Разве та же химия или математика не нуждается в интриге, завязке, кульминации? Сегодня искусство призвано исправить кое-какие грехи, допущенные наукой.
Эксперимент еще не закончен. Педагогическое искусствоведение дает, на наш взгляд, возможность качественно изменить многое – и внутри урока, и внутри школы. И дальше – в самой науке, которая ныне, как и само общество, находится как бы на распутье.
Среди прочих “ведений” искусствоведение – самое емкое и всеобъемлющее. Оно не только дает мотивированное законами искусства объяснение самой важной и трудноразрешимой проблемы – контакта, но и кардинально меняет наш привычный взгляд на школьный урок, заставляя отнестись к нему как к подлинному произведению искусства.

Наверное, прочитав эту статью, вы узнали в ней многие темы и приемы, о которых часто говорится на нашей постоянной полосе «Режиссура урока». Но эксперимент, о котором здесь рассказано, был задуман и проведен совершенно самостоятельно, он вырос не из теории, а из педагогической интуиции. И нам кажется, что самое главное в этой истории не приемы или идеи, а блестящее подтверждение одной истины: успех приходит к нам тогда, когда мы воспринимаем свой труд как творчество.

Из редакции передали теплое письмо от учительницы из российской глубинки. Она просит рассказать об американской сельской школе. Рассказывать надо бы не о школе, а о школах, очень уж они разные в разных уголках Америки. На пятьдесят штатов здесь пятьдесят школьных систем. Так школы и возникали в прошлом веке – не решением центрального правительства, а усилиями местной общины.
Этим летом я побывал в американской деревне в штате Мэн, на крайнем северо-востоке страны. Народ здесь носится на автомобилях, домики все нарядные, словно игрушечные, двери на ночь не запирают, боятся разве что комаров да толпы туристов в национальном парке по соседству.
Через дорогу от дома моих хозяев виднелось спортивное поле местной промежуточной школы (шестые – восьмые классы). Необъятное, зеленое, идеально ровное, это поле свободно могло бы служить аэродромом для небольших самолетов. В удалении на холме стояло двухэтажное школьное здание, только что отстроенное, приветливое и в то же время значительное.
Архитектурой оно напоминало английские колледжи, не зря северо-восток США называют Новой Англией. Занятий не было – лето! – но хозяева открыли мне всю подноготную. Их штат считается небогатым, живет за счет летнего туризма и морского промысла, налогов собирает мало.
Местные власти потратили на новую школу слишком много денег, теперь их обвиняют в расточительстве. Учителя хорошие, но большинство из них не имеет постоянного контракта. Ради экономии начальство платит им поденно. Многие учителя работают без медицинской страховки, пенсионной карты и оплаченного отпуска.
Для меня безоблачное небо над школой-дворцом слегка потускнело. Учитель без оплаченного отпуска, а отпуск-то – три месяца. Как же так?
Хозяева не спешили возмущаться. “Денег нет”, – объяснили они, словно извиняясь за скаредность начальства. И вдруг стало ясно, что если денег нет, то откуда же им взяться? Поднять налоги? Но для местного населения и нынешние налоги – тяжкое бремя. Приходится экономить.
Это одна из постоянных тем в спорах об американской сельской школе. Сколько на нее тратить, как уменьшить неравенство между богатым районом и бедным, не распугав состоятельных людей непомерными налогами и не растратив деньги впустую на школьную бюрократию.
То и дело разгораются страсти. Газеты подсчитывают каждый доллар, израсходованный на образование ребенка за год, суды объявляют неравенство затрат неконституционным, а начальство изворачивается, пытаясь примирить спорящих.
Сама разница между сельскими и городскими школами приобретает в Америке новый смысл. Здесь все чаще говорят о школьных проблемах в бедных городских районах, где выше безработица, безотцовщина и преступность. На входе в школьное здание устанавливают металлодетекторы, чтобы отлавливать подростков, пытающихся пронести оружие. Для беременных девочек открывают специальные классы – лишь бы ходили на занятия. Об учебных успехах лучше не спрашивать.
Зато в пригородах, где живут люди среднего достатка, многое выглядит по-другому. Благополучные семьи, улыбчивые дети, серьезная учеба. Ради хороших школ родители порой переезжают на другое место, меняют работу. Отличить американский пригород от дальней деревни бывает трудно. Всюду те же просторные магазины, кафе, спортивные комплексы и бензозаправки. Детей отвозят на занятия на специальных школьных автобусах, которые непременно выкрашены в желтый цвет. Желтый школьный автобус для многих взрослых – ностальгическое воспоминание.
Настоящих фермеров, профессионально обрабатывающих землю, среди американцев всего несколько процентов. Как-то они ухитряются накормить не только свою страну, но и продавать продукты за границу. Фермерские дети обычно и учатся, и по хозяйству помогают. Степень глухомани определяется числом часов, затраченных на езду по шоссе до ближайшего супермаркета.
Конечно, американские деревенские ребята скучают в своей относительной изоляции. Кино, телевизор, компьютер – обычные развлечения. Воскресная служба в церкви не исключение, а скорее правило. Церковь здесь – это и храм, и клуб.
Еще один клуб – сельская школа. В селе все знают всех. Школьная футбольная команда, духовой оркестр, учительско-родительская ассоциация – все это важные общинные дела, сближающие людей. Всем известно, например, что лучшие школьные духовые оркестры приглашают в Нью-Йорк на осенний парад по Бродвею. Их покажут по телевизору на всю страну.
Какая сельская школа удержится от соблазна помечтать? Поездка в Нью-Йорк для здешних ребят – такое же событие, как для наших деревенских – побывать в Москве. Вот и берутся дети в сотнях школ за трубы и тромбоны. Пожелаем им удачного путешествия на Бродвей.

РОДИТЕЛЬСКАЯ ГАЗЕТА

Как не стать чужим своему ребенку

Если вы ревнуете ребенка к его кумиру?

Рано или поздно у всех появляются кумиры. Ими не обязательно становятся Леонардо Ди Каприо, солистка группы “Аква”, Роберт Плант или Ден Маккаферти. Ни с чем не сравнимое впечатление на ребенка может произвести знакомый зубной врач или учительница по экологии. И ничего обидного в этом для нас с вами нет.

Не ревнуйте детей никогда и ни к кому; не завидуйте ничьим с ними отношениям. Стройте свои собственные, законные, равноправные, гуманные. Только они могут нам гарантировать уверенность в завтрашнем дне.Кто знает, почему им нравится то или это? Может, детям дано увидеть в людях то, что скрыто от нас, взрослых? А потому старайтесь быть менее категоричными в своих оценках.

Наша власть над детьми не безгранична. Чем они старше, тем вольнее в своей любви и нелюбви. А кумиры для них – святое. Будьте поосторожнее. И не относитесь ко всему слишком серьезно. Все пройдет.

Не смущайте их злой критикой, не обдавайте презрением. Лучшее, что мы можем сделать для детей и для себя в данной ситуации, – дать им возможность не стесняясь, откровенно говорить с нами о своем кумире.

Укротители суффиксов

На какие только ухищрения не идут родители ради того, чтобы их дети в школе получали хорошие оценки. При этом они редко задумываются, какой вред наносят ребенку и что происходит с его психикой.

Несколько лет назад я преподавала русский язык в пятом классе одной из московских школ. С грамотностью у этих детей было очень плохо, потому что учителя менялись каждые полгода. Класс считался трудным. Но прошло несколько занятий, и я искренне обрадовалась первой пятерке моего отстающего ученика.

– Вот видите, – говорила я ребятам, – у Толика суффиксы в прилагательных расставлены правильно. Он приручил их, как самый настоящий дрессировщик! И у вас тоже должно получиться. На следующий день мой дрессировщик суффиксов на уроке русского языка не появился.

– А где же Толик? – спросила я у ребят.
– Ему папа пятьдесят рублей дал за пятерку, – наперебой стали рассказывать одноклассники, – и теперь он пошел их тратить.

Поступок Толика тогда меня очень расстроил и насторожил. И не столько он сам, сколько бездумное поощрение отца. И я решила побеседовать с родителями мальчика. В тот же вечер отправилась к нему домой.

Зинаида Ивановна, мама Толика, встретила меня радушно. За чаем эта симпатичная современная женщина рассказывала мне о том, как важно заинтересовать ребенка и морально, и материально.

– Ну, материально – это уже забота папы, – улыбнулась она, кивая в сторону вошедшего человека с довольно самоуверенным лицом.
– Владимир Николаевич, – представился он важно. – Что там мой сын натворил?
– Ничего, ничего, – поспешила успокоить его Зинаида Ивановна, – просто учительница пришла поговорить о его пятерке и методах поощрения.

Мама стала охотно делиться своими собственными педагогическими открытиями в области индивидуальной работы с сыном по русскому языку.
– Просто учить правила и писать диктанты Толику скучно. Он неусидчив, отвлекается, поэтому успеваемость была плохая. Тогда я и подумала, что преподавать русский язык моему сыну надо так, чтобы было интересно. Поэтому, отрабатывая какое-нибудь правило, мы одновременно играем.
– А можно посмотреть, как это у вас получается? – поинтересовалась я.
– Конечно, – с готовностью отозвалась Зинаида Ивановна и позвала сына:
– Толик, приготовь альбом с фломастерами! Покажем Вере Петровне нашу игру.

Вскоре мама села рядом с сыном, а я наблюдала за ее педагогическими изысками.
– Повторим наши занятия с суффиксами, – сказала Зинаида Ивановна. – Рисуем дом, речку и рокера на мосту. Сделаешь ошибку – рокер сорвется с моста. Пиши прилагательное “оловянный”. С одним “н” написал – рокер падает в речку. Пиши слово “каменный”. Опять ошибка – надо с двумя “н”. Рокер тонет. Спаси его! Пиши слово “стеклянный”! Правильно. Выбрался на берег. Но тут на него нападает киллер. Сделаешь ошибку – киллер ранит его в руку. Пиши прилагательное “глиняный”.

И тут я замечаю, что Толик сознательно делает ошибку и выводит красным фломастером на рукаве рокера большое красное пятно.
– Если сделаешь еще ошибку, – предупреждает мама, – твоему другу рокеру пуля попадет прямо в сердце.
– Нет, – спорит Толик, – киллер промахнется и попадет в плечо! – И опять с азартом рисует красное пятно на плече мотоциклиста.
Красные пятна так и расплываются на фигурке рокера.
– Вы же понимаете, – смущенно улыбается Зинаида Ивановна, – Толик все эти правила знает, он ведь за них пятерку получил. Просто вам хотим показать, какими увлекательными могут быть занятия русским языком.
– А вот с чередованием гласных в корне, – перебивает маму Толик, – мы в мертвецов играли. Напишу слово “соберу” через “и”, и кто-нибудь в мертвеца превращается. Тогда я крестик ставлю. А напишу без ошибки то, что мама диктует, мертвец опять нормальным человеком становится, и я крестик зачеркиваю. А если еще ошибку сделаю, то мертвец может кого-нибудь укусить, и тот превратится в оборотня.
– А вы не боитесь, что такие игры могут плохо повлиять на вашего сына? – уже в прихожей спросила я Зинаиду Ивановну.
– Что вы! – с искренним удивлением ответила она. – По телевизору куда более страшные мультики показывают. А это игра, чтобы было уроки делать не скучно. Тем более что результат налицо – пятерку же получил!..
– Пятерка какая-то кровожадная у нас получилась, – сказала я, уходя, Толиной маме.
Она кисло улыбнулась в знак того, что мы не сошлись во мнениях, а я по дороге домой стала придумывать свои игры.

Вера ЛИНЬКОВА

И черный глаз, как мокрая земля...

Разговоры с шестилетним ребенком, может быть, лучшая часть жизни. И не то чтобы они были как-то особенно забавны, поэтичны или, упаси бог, познавательны… Просто бывает так: вспыхнет слух. И ты бросаешь телефон, книгу или дымящуюся сковородку, чтобы задержать записью обыкновенное детское слово. В чем его ценность? В неповторимой честности. Ребенок не выстраивает вопрос, не сочиняет реплику. Всего лишь роняет слова – “рассеянно и щедро”, оставляя за нами роскошное право слушать и – иногда – слышать его...

Мне иногда кажется, мама, что все мои пять с половиной лет я не жила, а видела сон. Вся жизнь была сон – и ты, и бабушка, и куклы мои, и все человеческие герои. А то, что не сон…
– Реальность.
– Да, реальность – это, наверное, очень плохой мир. Вот я по радио слышала такой стих: “Снова пьют здесь, дерутся и плачут” – и подумала, что так в ре-а... реальностном? – мире. А если мне хорошо, значит, я сделана из приснившихся снов?
– Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
– Ага! Ты тоже сновиденная?
– Не я… А другой поэт сказал еще более категорично: “Жизнь есть сон” – как отрезал…
– Мне кажется, что когда я проснусь, мне будет три года или четыре с половиной. Или я буду пожившей, женатой девушкой – с двумя детьми, в кожаном пальто с мехами. Или той старухой, которая доставала еду из помойки на Девятой Парковой, около кафе “Надежда”, помнишь, в сиреневых гольфах…
– Тогда лучше не просыпайся, живи как живешь…
– А вдруг разбудят?
– Ты, мама, неправильно нарисовала солнце. Где у него лицо?
– Ммм... а это обязательно?
– Естественно! Разве ты не знаешь, что у всего-всего: у людей, у собак, у тараканов, у луны, у каждой звезды и – тем более! – у самого солнца – всегда есть черты лица?
– Резонно. Но я ни разу не могла его увидеть – глазам больно…
– Госсссподи, мама… Ну на меня посмотри!
– И тогда выходит девушка, похожая на русалку, только с ногами. Каблуки на ногах, как мой локоть. Юбка балеринская, а тут все такое узкое-узкое, со шнурками…
– Корсаж.
– Тут бриллиант, там два бриллианта… Нет, десять. Сверкает вся, как хрустальная люстра у Гали. Один глаз синий, как небо, а другой черный, как мокрая земля. В общем, такой красоты ты никогда не видела. И она мне говорит: “Здравствуйте, девушка, это куда я попала, на какую планету?” А я вот так встала, руки за спину, и отвечаю ей строго: “Вам здесь не планета. Здесь кухня, моя милая!” Она так испугалась, ногами взмахнула – и улетела в форточку…
– Не попрощавшись?
– Нет, она успела сказать: “Извините, я номер неправильный набрала”.
– Брось курить. Подумай о будущем меня – твоего единственного ребенка. Твой порок подает мне отрицательный пример.
– Детка, ты во всем права, только давай без кликушества этого...
– Без крикушества, мама, такие проблемы не обсуждаются.

Евгения ДОЛГИНОВА

Я от тебя не уйду никогда

Папа затеял с ребенком примитивные игры, что-то вроде вольной борьбы. Дом шатался. Ребенок восторженно пищал:
– Ой, папочка! Ой, караул!
Мать возникла в дверях и сказала:
– Вы так энергично играете, что каждый раз я боюсь одного из вас недосчитаться.
Они внимательно выслушали и продолжили свою возню с треском, писком и шумом падающего тела за сценой.
– Классно поиграли, – после сказала дочь. – Я папу два раза головой о магнитофонную колонку стукнула, а он мне чуть руку не сломал.
Этот папа был мамин муж. Настоящий родной папа сбежал от стремительно растущего живота. Так никогда девочку свою и не увидел. Мамин муж появился к готовому двухлетнему ребенку. Поначалу дочка определила маминого мужа “наш подлюк” – в смысле “наш подруг” от слова “подруга”. Но дитя шепелявило, и получилась такая двусмысленность.

Проходило время, девочка привыкла, и вот уже “попенок зовет его тятей”. Маленьких детей тятя не понимал. Играть и разговаривать с ними не умел. Недоумения не раз заставляли семью балансировать на грани развода. К счастью, всегда один из них оказывался умнее и останавливал другого.
– Я не могу еще раз лишить ее отца, – спохватывалась в пылу сражений мама.
– Воспитывать ребенка должны двое, а то он вырастет морально кособоким, – нудно и поучительно говорил муж.

Шло время, которое ничего конечно же не лечит. Ребенок подрос настолько, что отец стал обращать на него внимание, разговаривать и играть в сокрушающие мебель игры. Но личные разлады семьи множились, и по нескольку раз на неделе мать говорила себе: “Все. Так больше продолжаться не может”. В одно ужасное утро девочка схватилась за живот, и вот уже мчится “скорая помощь”, застревая по сугробам. Мать ахнуть не успела, как оказалась в незнакомом районе, на улице, без шапки, без ребенка, держа в охапке дочкину курточку и сапоги. Растерянно бродила вокруг больницы.
– Женщина, идите домой. Все сведения завтра в десять утра.
– Но сегодня-то я могу ее увидеть? Я же ей даже попить не купила, щетку зубную, мыло не собрала.
– Завтра, женщина, в десять утра.
Дверь захлопнулась.

Вечером после работы мамин муж уверенно вел машину по направлению к больнице.
– Она постесняется сказать, что ей больно. Ее оставят лежать в коридоре. К ней никто не подойдет, будет лежать и мучиться всю ночь. – Мать плакала и смотрела в глаза страха, которые велики.
– А еще прилетят инопланетяне и накроют всю больницу колпаком, – бурчал муж.
Муж купил сок и минеральную воду, взял у матери узелок с умывальными принадлежностями, буркнул: “Идем”. А дальше он как-то ловко изыскал лаз в запертую на все замки больницу, сунул мзду и узелок омоновцу-охраннику. Охранник отнес узелок, вернулся и сказал, что аппендицит отменяется, боли прошли, дочка играет с детьми, скоро ее отпустят домой. Через два дня стены квартиры снова сотрясались от борьбы нанайских мальчиков. Тем же вечером, уложив дочь спать, жена сказала мужу:
– Я никогда от тебя не уйду.

Светлана ПОПОВА

Куклы, которые играют нами

Девочкам нравится Барби? Что же, в наших силах сделать так, чтобы она была не единственным персонажем их игрушечного мира.

Муж не любит, когда дома я много говорю о работе. Но я частенько не выдерживаю. Вот и на этот раз:

– Вообще-то я не ханжа... Но увидеть с утра в каждом углу игровой комнаты по голой Синди или Барби с их выразительными пластмассовыми выпуклостями! Вот что значит дать слабину и позволить носить в детский сад все что заблагорассудится! Я так и сказала: “Пока не соберете все эти тела в корзину, занятия не начнутся!”

Муж:
– Не понимаю, почему тебя так раздражают пластмассовые выпуклости? По-моему, не так уж плохо, если дети будут подозревать, что женская фигура имеет выпуклости и талию, а не похожа на перезревшую грушу, как куклы нашего детства. И вообще к чему весь этот воинственный пыл? Ты же выступала за педагогический реализм. Детям нравится. Подумай, почему.

А светская дама принцессой быть не может

Подумать стоит. Что же меня так раздражает в этом индустриальном идеале женственности? Предположим, я уменьшилась в размерах сантиметров до двадцати и стою рядом с этой самой Барби. Тут же выяснится: она обладательница вещей, которые мне и не снились. А одета она так, как я никогда не смогу себе позволить. Кроме того, я не припомню сюжета, в котором бы Барби ходила на работу.

Может, у меня к ней чувство классовой ненависти? Я даже начинаю испытывать некоторые угрызения совести: стыдно раздражаться на кого-то, даже если это просто кукла, за то, что он богатый. В конце концов, я же люблю сказку про Золушку. А она в итоге стала принцессой! И у нее появилось платье, похожее на те, что есть у Барби.

Только Барби, к сожалению, не принцесса. Принцесса – сказочный персонаж, она способна превращаться. В принцессе из сказки мы всегда подозреваем Золушку. У нее есть прошлое и, возможно, непредсказуемое будущее. А Барби – светская дама. Персонаж настоящего. Ею нельзя стать. Ею можно только быть.

Знакомьтесь, муж Барби

Жизнь Барби продумана до мелочей. Но не детьми, а взрослыми. Я воздержусь от подробных комментариев их последнего хита – “беременной” Барби. Легче смириться с выпуклостями, чем с примитивно-конструкторским решением дизайнеров по вынашиванию ребенка. В лучшем случае это напоминает часы с кукушкой. Гораздо больше занимает меня муж Барби. Вообще-то на заре своей педагогической юности я мечтала, чтобы куклы были разных полов и возрастов. Чтобы дети могли играть в семью (в полную!), в приключения, в сказочные сюжеты, в свадьбы. Но в моем плане предполагалась все-таки некоторая свобода подбора жениха и невесты, некоторое фантазирование. И вот наконец на игрушечном рынке появляется кукла-мужчина. Но по иронии судьбы (знамение времени?) совершенно несамостоятельный. Появляется с каким-то ощутимым уроном для мужского достоинства, как бы в полную противоположность библейскому сюжету о появлении женщины из ребра Адама. “Муж Барби”. К сожалению, “муж” не в комплекте. За него надо платить отдельно. Я не раз слышала, как стесненные обстоятельствами мамы говорили ноющим (или тихо томящимся) девочкам: “Вот получу премию, купим мужа для Барби”. Бывают и более пикантные ситуации. Кукол Барби, к примеру, у девочки две, а муж – один.

Неприятно, что дети раскидывают раздетых кукол.

Вряд ли можно всерьез считать, что голые Барби вызывают эротические чувства. Но если кукольная фигурка так уподоблена человеческой, что-то внутри меня возмущается против слишком легкого, слишком беззаботного отношения к ней. Народная педагогика по отношению к куклам была очень осторожной. Она принципиально избегала конкретики. Долгое время существовал запрет на изображение кукольного лица. Оно случайно могло оказаться похожим на лицо кого-нибудь действительно живущего. Считалось, что в таком случае владелец игрушки получил бы над ним неконтролируемую, колдовскую власть. Кукольный младенец деревенской девочки прошлого века – из скатанного валиком полотна, завернутого в платок, – легко развоплощался: при необходимости снова становился кусками ткани. Барби не развоплощается. Она расчленяется. Руки при этом не перестают быть руками, ноги – ногами. А их выбрасывают.

Как запретить моду?

– Я не допущу, чтобы мои дети в это играли! – твердо сказала мне одна мама. Она посещала лекции по правильному воспитанию в педагогическом клубе. А там рассказывали, что современные игрушки – от лукавого. Они уродуют психику. В клубе учили делать самодельных кукол – мягких, теплых, с волосами из ниток и цветной шерсти. Взрослым казалось, что оторваться от них невозможно.

– А она мечтает о Барби! – с горьким возмущением вздохнула мама. – Тайно, конечно. Но я не обязана входить в подробности. Игрушки – духовная пища. Не будешь же ты кормить ребенка дрянью, даже если он этого просит? Мне бы радостно с ней согласиться, а я почему-то промолчала...

Однажды я провела эксперимент. Принесла в группу детского сада двух кукол: нарядную Барби и вот такую самодельную тряпичную куклу, душевную и мною любимую. Посадила рядышком и без предисловия предложила детям сделать выбор. Все без исключения выбрали Барби: “У нее такое платье красивое. И волосы. Она как будто моду показывает!” Мне было обидно за тряпичную куклу. Это была замечательная игрушка – подарок мастера, художественный образ. А дети отреагировали почти рефлекторно. На то, что блестит.

Но мой муж прав: бороться с идеалом Барби запретами глупо. Нельзя же запретить моду. Кроме того, любая девочка пяти – семи лет отождествляется со своей куклой-красавицей и хочет быть на нее похожей. И преодолеть, перерасти этот эстетический образец она тоже может только в игре. Получается, чтобы не консервировать образ Барби в качестве вечно манящего идеала красоты, надо не делать его недоступным.

У соседской девочки есть Барби, у школьной подруги – Синди. Куклы могут ходить друг к другу в гости. Могут устраивать танцы. Могут меняться нарядами. И, может быть, ваша дочь мечтает о том, чтобы разделить переживание с подружками? Возможно, строгой маме удастся найти достойную замену навязчивому образу Барби и помочь дочери создать полноценный игрушечный мир другого качества. А если нет? Барби останется нереализованной мечтой детства.

Когда-то давно, лет в пять, мне рассказывали историю про Козетту – маленькую бедную девочку, жившую в услужении и игравшую со щепочками вместо игрушек. Она находила усладу своей тяжелой жизни, рассматривая витрину магазина, где была выставлена огромная кукла в богатом платье. Эта кукла была недосягаемым идеалом, прекрасной мечтой. Бессмысленно обсуждать действительные достоинства данной куклы. Важно, что Козетта получила ее в подарок. И вместе с ней уверенность в возможности счастья. На всю жизнь.

– Так ты все-таки за Барби? Барби у нас теперь – лучший подарок? А поначалу казалось: совсем в другую сторону закручиваешь! Не признаю однозначности в педагогике. Люблю ссылаться на индивидуальные обстоятельства. Девочкам нравится Барби? Ну что ж! В наших силах сделать так, чтобы она была не единственным персонажем их игрушечного мира.

А может быть, вместо всех тех слов, которые мы хотим сказать детям об их неправильных игрушках, попробовать придумать сказку? Например, такую...