первое		сентября
15 декабря, вторник номер размещен на сервере 14 декабря в 16.00 [ Архив]

На прошлой неделе мы вспомнили, что прошло десять лет со времени страшного землетрясения в Армении.
Десять лет... Кажется, не так много. А пытаешься вспомнить, сколько за это время всего произошло, – и сознание не вмещает. Словно не в Спитаке было это землетрясение, а здесь, у нас. И словно все эти десять лет денно и нощно трясет и перетряхивает нашу жизнь, оставляя кого-то без рук и без ног, как ту молодую армянку, которой в институте Вишневского ампутировали обе ноги и левую руку. Что с ней стало за эти годы? Как повернулась ее жизнь? Еще тогда уцелевшей рукой она пыталась сорвать с себя все эти, казалось, ненужные провода, искусственно поддерживавшие жизнь в ее исстрадавшемся теле.
Да что там десять лет? Пять лет по сегодняшней жизни кажутся веком. Недавно пересмотрел документальный фильм о новой России, снимавшийся летом 1994 года американцами во время путешествия по водным путям из Петербурга в Москву.
Валаам. Удивительное место на Ладожском озере. Только-только осуществилась мечта: монастырь вернули патриархии. Но на архипелаге уже возникли проблемы между местным населением и монахами. Слишком разный образ жизни, слишком разное мышление и слишком маленькое пространство для столь разных миров. Кадры запечатлели строгую красоту двухэтажного главного храма – уже отреставрированная теплая зимняя церковь внизу и еще весь в лесах летний храм наверху. А прямо за алтарной частью храма – дискотека с современной музыкой и нетрезвой молодежью в коротких юбках и расстегнутых рубахах. И разговоры, в которых одна сторона справедливо утверждает, что это ее место, потому что они здесь жили все эти годы, а другая – что ее, потому что Валаам – один из оплотов православия.
А вот кадры из Череповца, смог от производственных выхлопов которого виден за десятки километров, когда идешь вниз по Шексне. Впечатляет снятый с Рыбинского водохранилища кадр: смог, поднимающийся словно ядерный гриб, и восходящее ярко-красное солнце. Попали в Череповец, когда активисты “Гринписа” каким-то образом сумели натянуть огромный плакат на трубы Череповецкого металлургического комбината и забаррикадировались в кабинете генерального директора. Цифры экологической катастрофы, называемые молодыми гринписовцами, поражают. Но вот мы оказываемся на заводе и видим удивительную мощь и красоту производства. Рабочие прямо у доменных печей ругают почем зря экологов, которые не дают нормально работать и непонятно чего добиваются. Чтобы комбинат остановили? Чтобы весь город остался без хлеба? На улицах города, серых от ненормальных осадков, практически все настроены против экологов. Большая церковь в одном из самых промышленных районов. Камера проникает внутрь, застывает, потрясенная невиданным зрелищем. Весь пол выстлан бесконечным количеством ковриков, вручную связанных из старых разноцветных лоскутков. Чистота такая, словно из одной реальности перешагнули в другую. И священник – благословляющий тружеников города, кормящих свои семьи, обеспечивающих высококлассной сталью страну.
Дальше – ВДНХ. Павильон “Космос”, арендованный тогда фирмой “Олби-дипломат”. Космические экспонаты свалены за ширмой в углу, а в павильоне торгуют автомобилями американского производства. Камера жадно снимает этот сюжет дезинтеграции нашего недавнего прошлого, находя за ширмой и покрытый пылью спутник, заставивший американцев в свое время критически пересмотреть всю систему образования, и перевернутую огромную фотографию улыбающегося Гагарина.
По ходу фильма режиссер обнаруживает на реке Ковжа в самой глубине России речной путейский кораблик. И спрашивает рабочего, который следит за речной обстановкой, передвигаясь от буя к бую: “Ну как живете?” – ожидая услышать рассказ о невозможной жизни в глубинке в эпоху нарушенных связей и бесконечной инфляции. Ответ потрясает. Оказывается, что живет он ничего. Во-первых, сам неплохо зарабатывает, во-вторых, дочь замужем за немцем и живет в Германии, а сын работает на кораблях дальнего плавания и зарабатывает совсем прилично. На лице режиссера удивление: вот тебе и глубинка.
Кадры Лубянской площади с опустевшим постаментом памятника Дзержинскому олицетворяют в финале фильма стремление россиян – наше стремление – к обновлению жизни, несмотря на все трудности.
Прошло только пять лет, а фильм показался чрезвычайно архаичным. С тех пор, кажется, изменилось все: и цена рубля, и роль церкви, и уровень жизни, и космические программы, и количество барж на водных путях, и отношение к нам американцев, и наше отношение к американцам, и наше отношение к самим себе, и даже наше отношение к Феликсу Эдмундовичу, которого многие теперь не прочь поставить на прежнее место. Что ж, в этом, быть может, тоже есть своя правда. Памятники виноваты меньше всего.
...Все куда-то уходит, не уходит лишь самое главное. Только оно проявляется не сразу. Главное труднее выразить словами. И там, среди этого главного, – отдающаяся болью в сердце непереносимая легкость тела той армянской женщины, которую я перекладывал с операционного стола на каталку и с каталки на постель. Словно и не было уже тела, а лишь обнаженная, страдающая душа. И то, как она, стесняясь себя, помогала мне своей единственной рукой...

Артем СОЛОВЕЙЧИК

Регионы и центр продолжают делить власть над школой

Но разделять ее заботы не собирается никто

Как школа стала жертвой борьбы
за образовательный суверенитет

В начале демократических реформ передача большой части образовательных прав и свобод в регионы стала мощным механизмом не только педагогических, но и политических реформ. Всем тогда было ясно, что ситуация, при которой чиновник в столице решает, чему и как учить по всей России, приводит к тому, что школа превращается в машину по переработке ученического сырья.
Эта передача власти стала называться “регионализацией”. Откликнулись талантливые педагоги, прекрасно сознававшие, как важно соединить в образовании конкретно культурное – русское, татарское, лезгинское, московское, ярославское – с общечеловеческим. Появились идеи, проекты и центры развития регионального образования, различные гимназии и лицеи, отражающие лики самых разных культур.
Но в Законе “Об образовании” отношения центра и территорий были описаны нечетко. И тут же возникла проблема разделения прав и полномочий между регионами и центром. Началось азартное перетягивание власти над образованием. А ведь замысел был в том, чтобы дать каждому региону России беспрепятственно развиваться в общем образовательном пространстве. На деле же все превратилось в деление общероссийского образовательного пространства на территории и сферы, подконтрольные различным чиновникам. Регионализация образования в точности копировала то, что происходило в большой политике, заковывая образование в пределы административных границ “суверенных” республик, краев, областей...

Предметы местного ведения

Регионализация образования могла бы строиться по культурно-историческим и культурно-языковым ареалам. В сложившихся экономических регионах она могла бы ориентироваться на образовательных лидеров – ведущие университеты, институты, колледжи, гимназии, школы – независимо от политизированных границ многочисленных субъектов Федерации.
Но вместо этого даже школьные предметы оказались поделенными на группы, подконтрольные разным уровням власти: на предметы федерального, регионального и местного ведения. Конечно же различные уровни власти должны иметь возможность влиять на образовательную политику. Но для этого прежде всего надо взять на себя ответственные обязательства.
Кто реально содержит школу? Кто реально платит зарплату? Кто гарантирует независимость качества образования от уровня достатка или места проживания ребенка?
Действия тех, кто претендует на образовательную власть, должны быть взаимообязывающими. Тогда образование выигрывает. А пока разделение полномочий привело к возникновению огромной дыры, в которую провалилась школа.
Спорить стали не о том, кто будет школе деньги платить, а кто будет командовать. Например, предметами федеральной значимости (федерального ведения) были названы химия, физика, математика и, слава Богу, русская филология. А на места отдали дисциплины гуманитарного блока, призванные формировать миропонимание и гражданское сознание россиянина. В результате такой стратегии образование стало заложником политики на местах с ее хорошо известными качествами – от сепаратизма и популизма до полного безразличия к судьбе образования.

А теперь все централизуем!

С момента создания единого Министерства образования четко просматривается тенденция к перетягиванию прав и полномочий (власти над образованием) в центр. В пользу федерального центра скорректированы уровни ведения школьных предметов, снижается местный компонент в профессиональном образовании; запускаются стандарты, которые, по сути, все в образовании ставят в зависимость от центральных ведомств и их чиновников. Все – в общем ключе разворачивающейся ныне в России неоцентрализации власти и управления.
Особенно досталось гимназиям, лицеям, колледжам, маленьким школам, негосударственным образовательным учреждениям, школам-комплексам – всем, что выпадает из стандартизованной ипостаси, что выражает не всеобщие, федерально признанные интересы. Все они объявлены тупиками отечественного образования.
Необходимо признать: стратегии регионализации образования как не было, так и нет, зато зигзаги чиновных подходов к управлению этой сферой можно сегодня камуфлировать ссылками на исправление ошибок или на новые этапы концепции регионализации.
Центр усиленно сбрасывает на места в ведение регионов (и на их финансирование) ПТУ (известно, как учитель на этом уровне получает зарплату). И в то же время пытается объединять местные вузы с местными техникумами и институтами повышения квалификации, чтобы весь этот конгломерат взять под свое прямое подчинение и ведение. Какой смысл в искусственной склейке разнопрофильных и разноуровневых учебных заведений, практически не стыкующихся по образовательным целям и траекториям, зачем выводить их из-под региона, отрывать от системы общего образования и возводить в ранг федеральной значимости? Думаю, в данном случае речь идет об апробации принципа “вершков и корешков” в сфере управления образованием.
Кто не слышал, как меняющиеся один за одним министры образования страны заявляли, что они в школьном образовании не разбираются! В цивилизованном государстве, там, где работают нормальные механизмы профессионального и гражданского контроля за образовательной политикой государства, за министерством образования и его главными чиновниками, подобные игривые заявления послужили бы поводом к отставке. Ведь основой образования и культуры нации (да простится мне эта тривиальность) является все же общеобразовательная школа. А вуз при всем нашем уважении и великом почитании к нему – всего лишь институт подготовки кадров.

Какое понимание школы –
такая стратегия образования

Если ситуация с приходом нового министра всерьез не изменится в пользу школ, школьной образовательной стратегии и взвешенной региональной политики, то российская школа рискует утратить культуроформирующие традиции и скатиться к стандартизованной подготовке (напрашивается – к конвейерному натаскиванию) абитуриентского сырца под диктовку вузовских начальников.
Ректорский корпус, который сегодня стал единственным организованным лобби от российского образования и, по сути, узурпировал право выражать голос образования в России, понять можно: госбюджет, моноучредительство и приемные экзамены составляют основу его монопольного положения. Но для блага образования, его сохранения и развития этого явно недостаточно.
В создавшейся ситуации без широкой профессиональной и региональной самоорганизации учительства и директоров, без их активного влияния на парламент, правительство и Министерство образования России у школы слишком мало возможностей для выживания. Образование – это предмет общественного договора, а не чиновничьего разделения полномочий. Задача образовательной политики – найти форму такого договора.
Пока этого нет, регионализация остается всего лишь инструментом манипулирования власти и чиновника образованием и его судьбой.

Хажисмель ТХАГАПСОЕВ,
доктор философских наук
Нальчик

...А завтрак отдай Mинистерству финансов

Закон, которым уже три года не могут накормить учеников

В августе 1996 года Государственная Дума приняла Закон о компенсационных выплатах на питание учащихся. С этого момента каждый ученик должен получать в школе питание на сумму, равную трем процентам минимального размера оплаты труда, или же получать эти деньги на руки. Для детей из чернобыльских регионов средства увеличены вдвое.
Расходы на школьное питание были поровну поделены между федеральным и местным бюджетами. Но, по сути, закон в полном объеме ни разу не был выполнен. Второй год Министерство финансов рассылает по регионам письма, в которых, ссылаясь на пустой карман и сложности переживаемого периода, разъясняет, что федеральные средства на питание отпускаться не будут. Письма, адресованные властям Владимирской области и Краснодарского края, попали в Генеральную прокуратуру, где их посчитали противозаконными, и Минфин вынужден был признать неправомерность своих действий.
Однако федеральные деньги на школьные завтраки по-прежнему не поступают. Мы связались с директорами нескольких школ, чтобы узнать, как им удается сегодня организовать питание своих учеников.

Нина Муравьева, директор школы № 1, Пестово, Новгородская область
Еще в прошлом году нашей школе удавалось обеспечивать горячим питанием всех без исключения детей, однако с нового учебного года мы вынуждены были составить график питания. Из девятисот тридцати школьников мы кормим бесплатно около четырехсот. Руководство района четко выполняет свои обязательства перед нами, используя систему взаимозачетов. Летом наши школьники вырастили картофель. Власти помогли нам продать его подороже, распорядившись поднять в райпо закупочную цену на картошку, и ребята заработали 1200 рублей.

Зоя Голубева, директор школы № 2, Кириши, Ленинградская область
Сегодня мы кормим бесплатно только 20 процентов учеников. Если в прошлом году в столовой питалось около 80 процентов детей, то в этом – лишь 30–40. Мы стараемся кормить детей разнообразнее: овощами, выпечкой. Удается включать в рацион и мясо. Деньги на питание добавляем из фонда всеобуча.

Надежда Полехина, директор школы № 3, поселок Климово, Брянская область
Мы получаем “чернобыльские” деньги и кормим бесплатно всех 630 детей. С 1 сентября школа сама решает все проблемы с питанием. Мы заключаем договоры с хлебозаводом, принимаем у частников мясо. Это гораздо выгоднее, чем заказывать еду через комбинат школьного питания. Деньги из местного бюджета поступают стабильно, и мы стараемся, чтобы еда была качественной: на завтрак даем салат, второе, булочку и, например, кисель. Группа продленного дня питается за свои деньги – 1 рубль 60 копеек.
А вот в меню сельских школ нашего района я видела даже голубцы и пельмени, потому что местные кооперативные хозяйства бесплатно обеспечивают школы продуктами.

Татьяна Федорищева, заместитель директора, Малоархангельск, Орловская область
В нашей школе учатся дети не только из города, но и из семи окрестных сел. По просьбе районной администрации сельские кооперативные хозяйства оказывают нам помощь продуктами. Сами выращиваем яблоки, фасоль, помидоры, заготовили картошку на зиму. Деньги на питание ребят нам выделяет только местная администрация. Но мы по-прежнему кормим всех. Взяли своего повара, и теперь нам удается экономить.
К сожалению, совсем не получаем денег на группу продленного дня, но все же находим возможность давать детям в полдник булочку и чай.

Владимир Данилов, директор школы № 6, Кулебаки, Нижегородская область
Мы кормим бесплатно только четверть детей – все из многодетных семей. Нуждающихся в бесплатном питании у нас гораздо больше. К сожалению, мы не можем закупать сами продукты: у нас нет школьной машины, чтобы их возить.
Платно (за 2,5 рубля в день) у нас завтракают около ста человек. Половина детей не питается в школе совсем.

Наталия ИШТРИКОВА,
Мария БЕЛИЛОВСКАЯ

Когда верстался номер, стало известно, что Государственная Дума получила для рассмотрения проект Закона о федеральном бюджете на 1999 год. На наш вопрос, есть ли в нем строка о средствах на компенсацию питания школьников, в пресс-службе Министерства финансов ответили, что в бюджете выплаты на питание не предусмотрены.

Осторожно: двенадцатилетка

Год, который хотят прибавить школе, надо сначала умножить на миллионы детских судеб

Вопрос о двенадцатилетнем школьном образовании в последнее время все более и более выдвигается на передний педагогический план. Мало того, он становится “модным” и, постепенно выкарабкиваясь из ведомственно-отраслевой скорлупы, входит в поле притяжения различных социальных и политических сил. Отчасти даже – в зону перегруженного сегодня общественного внимания. При этом общество, предельно изнуренное заботами послеобвального выживания, относится к новой идее более чем настороженно. Не без основания полагая, что ждать ему чего-либо хорошего от новых государственных инициатив не приходится. Этот скепсис, неоднократно подтвержденный многотрудным общественным опытом, только укрепляется в связи с избыточной активностью ряда политиков, образовательного ведомства и вдруг возбудившейся Российской академии образования по поводу двенадцатилетки.

Впервые о двенадцатилетке как об актуальном вопросе для среднесрочной перспективы нашего образования было заявлено во всеуслышание полтора года назад, в разгар подготовки очередного этапа реформы образовательной системы. Опубликованные на исходе лета 1997 года две альтернативные концепции этой реформы при всем их противостоянии сошлись на том, что необходимо начать подготовку к постепенному переходу на двенадцатилетнее общее среднее образование. Но планы реформы не осуществились. С ними на время отошла и идея двенадцатилетки. Но, как оказалось, ненадолго.

Уже осенью 1998 года эта идея вновь начала набирать обороты, но уже с противоположного, не реформаторского, а охранительного фланга – параллельно с усилиями по внедрению государственных образовательных стандартов. 28 октября текущего года, вынося вопрос о двенадцатилетке на обсуждение президиума РАО, академический Институт общего среднего образования безапелляционно заявил: “Решение задачи обеспечения высокого уровня общеобразовательной подготовки требует перехода на мировой стандарт продолжительности обучения в средней школе – 12 лет”. Президиум РАО одобрил такой подход вместе с предложенной структурой двенадцатилетки (4+6+2), считая подготовку ее введения одним из важнейших направлений деятельности академии.

Одновременно институт декларировал: “Выступая сторонниками государственного стандарта, базисного учебного плана и базисных программ, мы заявляем о том, что это не означает возврат к тоталитарности школьного образования. Мы за либерализацию школы, за дифференциацию, за гуманизацию содержания образования, за демократизацию. Но мы выступаем решительно против развала системы школьного образования и против хаоса в разработке и издании программ, учебников и методических пособий” (воистину “хаос” – кто-то, помимо академистов, вознамерился что-то разрабатывать и издавать). То есть двенадцатилетка вкупе со стандартом предлагалась здесь как средство исцеления школы от этого “развала” и “хаоса” как новый, сдвоенный со стандартом калибр охранительно-образовательной панацеи.

Таков внутренний мотив реанимации осенью этого года вопроса о двенадцатилетке. Внешний мотив – более благопристоен: ссылки на мировой опыт и на переговоры с Советом Европы, который якобы обязал нас перейти на двенадцатилетний школьный “европейский стандарт”. Но послушаем мнение на этот счет нынешнего министра образования, высказанное им в “Новых Известиях” менее чем за десять дней до его назначения на этот пост, мнение, как сказал тогда В.М.Филиппов, о “пресловутой двенадцатилетке”.

“Прежде всего хотелось бы понять, в чем смысл масштабного почина. Если очередная дорогостоящая кампания организована только затем, чтобы наши документы об образовании признавали на Западе (а речь с Советом Европы шла именно об этом. – Э.Д.), то для этого России достаточно присоединиться к Лиссабонской (1997 года) совместной конвенции ЮНЕСКО и Совета Европы... Любая страна, подписавшая эту конвенцию, признает любые документы о среднем образовании любой другой страны, если при этом не будет доказано существенных различий в содержании программ образования. А в пояснительном докладе к этому документу особенно подчеркнуто, что разница в сроках и периодах обучения не может служить основанием для отказа в признании аттестата той или иной страны” (выделено В.Филипповым).

“В итоге, – продолжал будущий министр, – была принята очень удачная формулировка, которая дает нам возможность войти в мировое образовательное пространство в буквальном смысле росчерком пера, или, как говорят студенты, “автоматом”... Нам остается только подписать конвенцию, ратифицировать ее через парламент. К слову, в Лиссабоне ее в первый же день подписали США, Германия, Греция – всего 27 стран, включая почти все государства СНГ... А Россия почему-то тянет, вот уже год идет процесс “согласования”. Что же это значит? Мы действительно хотим, чтобы наши ребята свободно учились в любой стране мира, а их сверстники из-за границы у нас? Или у политиков от просвещения какая-то другая цель?” (выделено мной. – Э.Д.).

Своевременный вопрос, не правда ли? Особенно когда проблема конвертации аттестатов и дипломов подменяется проблемой двенадцатилетки. “Поражаюсь лукавству, простодушию или прямой некомпетентности, – продолжал В.Филиппов, – тех в руководстве нашим просвещением, кто во всеуслышание заявляет: все высокоразвитые страны перешли на двенадцатилетнюю систему среднего образования. Да, перешли. Но не ко всеобщему двенадцатилетнему, это надо четко понимать. Мы же, насколько я могу судить, опять хотим всех в обязательном порядке, строем повести к светлому будущему под названием “Школа 1–12”. Но это даже самым богатым странам не под силу: слишком дорогое удовольствие!” (“Новые Известия”, 22.09.98).

Месяц спустя, став министром образования, В.М.Филиппов был уже более сдержан в отношении “политиков от просвещения”. На вопрос корреспондента газеты “Коммерсант”: “В последний год много говорилось о введении двенадцатилетнего школьного образования. Вы сторонник этой идеи?” – министр ответил: “Да, это дает возможность детям больше времени проводить в школе. К тому же эта система дает дополнительные деньги в систему образования. Но директивно ввести двенадцатилетку я не могу. Это нужно обсуждать с общественностью. И с экономической точки зрения вопрос непростой: потребуется несколько миллиардов ежегодно” (“Коммерсант”, 29.11.98).

Иными словами, двенадцатилетка “дает дополнительные деньги в систему образования”. Но вот вопрос – откуда их взять?

Особенно настоятельным становится сегодня общественное обсуждение вопроса о двенадцатилетнем обучении в связи с той поспешностью, что обнаружилась у министра в разговоре с читателями “Первого сентября” о сроках введения двенадцатилетки. “Это зависит от того, – заметил В.М.Филиппов, – какую схему примем. Если схема будет 9+3, то... можно переходить к двенадцатилетке с 1 сентября 1999 года (!). Если же будет принята схема (кем? – Э.Д.) 10+2... надо будет менять содержание, учебники писать. И это отнимет как минимум два года” (“ПС”, 28.11.98).

Вот это скорость! В прошлогодних концепциях на переход к двенадцатилетке отводилось 6–10 лет. Оказывается, все дело в том, чтобы “принять схему” и “менять содержание”. Больше нет проблем. А дополнительные миллиарды? Откуда они в условиях нынешнего жесточайшего кризиса, когда образовательный бюджет худеет на глазах, когда даже по учительской зарплате государство не выбралось из долговой ямы? Даже прошлогодние реформаторы были на этот счет осмотрительнее, замечая, что переход к двенадцатилетке “должен осуществляться по мере наполнения бюджетных средств с тем, чтобы он не привел к ухудшению финансирования школ и снижению почасовой оплаты труда учителей” (“Первое сентября”, 16.09.97).

Но есть еще один, не менее капитальный вопрос в эпопее с двенадцатилеткой – это призыв в армию. В.М.Филиппов понимает, что именно этот вопрос более всего волнует общественность, в том числе педагогическую. “Большинство педагогов, – отмечал он в “Первом сентября”, – боится, не придется ли всем юношам по окончании двенадцатилетки идти в армию. Но я считаю, что призыв в армию выпускников двенадцатилетки – это организационно-технический вопрос, который решается политической волей руководителей государства. Конечно, мы не перейдем на двенадцатилетку, не решив проблему призыва в армию. Мы поставим этот вопрос перед правительством” (“Первое сентября”, 28.11.98).

В этой связи возникают по меньшей мере три сомнения:

1) Решаются ли “организационно-технические вопросы” “политической волей”? При том, что очевидно: данный вопрос не “оргтехнический”, а политико-правовой.

2) Где мы возьмем эту “политическую волю”, когда в последние годы в стране она составляет наибольший дефицит?

3) Мы уже проходили “постановку вопроса перед правительством”, когда летом 1997 года готовился “очередной этап” образовательной реформы и когда педагогическая общественность громогласно заявляла, что этот этап немыслим и, более того, авантюрен без принятия первоочередных мер по преодолению социально-экономического кризиса в системе образования. Правительство не обратило никакого внимания на данное “штормовое предупреждение” и попыталось начать реформу. В результате от нее не осталось и следа (как, впрочем, и от правительства). Хотим повторить? Наступить на те же грабли? Теперь уже с двенадцатилеткой? Может быть, пора остановиться?

Таким образом, вопрос о двенадцатилетке не прост. И здесь, повторю, есть что обсуждать.

В этом обсуждении необходимо прежде всего очертить две фундаментальные рамки: правовую – призывной возраст с 19 лет и экономическую – нормализация финансово-экономического положения в системе образования. До решения этих основополагающих проблем обсуждать переход на двенадцатилетку бессмысленно и беспринципно.

Кроме того, до этого обсуждения надлежит, наконец, понять, осмыслить третью фундаментальную рамочную конструкцию: с какой целью, во имя чего мы собираемся вводить двенадцатилетнее образование? Если это средство, способ, путь глубокой внутренней реорганизации школы с тем, чтобы сделать ее для ребенка школой развития, здоровья, самоопределения, чтобы действительно, а не призрачно обновить в соответствии с требованиями жизни содержание образования и весь уклад школьной жизни – это одно. Если же мы намерены консервировать сущее (и прошлое в сущем) путем достраивания двенадцатого этажа над сегодняшней треснувшей, полуобвалившейся крышей школы – это совсем другое. Тогда уж лучше не увеличивать срок образовательной повинности или срок “отсидки” ребенка еще на год.

Только в названной триединой системе координат можно реально проектировать и обсуждать, каким будет пространство двенадцатилетней школы. Без этого все обсуждение выльется либо в сотрясание воздуха, либо в бесконечные околонаучные и околообразовательные дрязги, либо в небезопасные политические игрища и очередную авантюру.

Эдуард ДНЕПРОВ,
директор Федерального института планирования образования, академик РАО

Три ключа Любови Илюхиной

Для лицея № 5 города Каменск-Шахтинский Ростовской области двенадцатилетняя модель обучения вполне подходит уже сегодня, но лишь потому, что она соответствует характеру и концепции этой уникальной школы

Выпускники лицея № 5 не поступают, а переходят из школы в университет. Пару лет назад к этому лицею присоединили вуз – филиал Новочеркасского технического университета. Туда и переходят мальчики и девочки после выпуска. Военный комиссар города в большом волнении: у Каменска наименьший процент призывников по сравнению с другими территориями.
– Кто Родину защищать будет? – спрашивают военные.
– А кто хозяйство поднимать будет? – отвечает мэр города
Михаил Дронов.
В 1998 году Каменский лицей № 5 стал Федеральной
экспериментальной площадкой. Тема эксперимента: “Образование как градообразующий фактор”. Руководит экспериментом
основатель лицея Любовь Илюхина, теперь она руководит
филиалом вуза. А внутри самого проекта три линии образования: развивающее, проектное и нелинейное. И, конечно, мощное
традиционное. Если все получится так, как хотят Илюхина
и ее сподвижники, то город Каменск станет другим через образование. И это не такая уж фантастическая идея.

Прежде всего – развивающее обучение

В начальной школе этого лицея уже много лет дети учатся по программам развивающего обучения Эльконина – Давыдова. Началось это так давно, что уже семиклассники считают себя рошниками. И все классы начальной школы учатся по этим программам. Нет ни одного традиционного класса.
Но стали замечать учителя и ученые, с которыми сотрудничают в Каменске очень охотно, что главная цель начальной школы Эльконина – Давыдова – учебная деятельность за четыре года “началки” не успевает формироваться.
Что происходит? Директор лицея Любовь Илюхина, выпускница “Эврики”, один из лидеров инновационного движения среди российских директоров, провела десятки семинаров со своими учителями, пытаясь выяснить: как же все-таки помогать возрастному развитию ребенка? Учителя на своем опыте видели: ребенок не успевает прожить детство, а его уже перетаскивают в среднюю школу и заставляют чувствовать себя на эпоху старше. Это похоже на то, как, не дождавшись, когда цыпленок вылупится из яйца, кто-нибудь раньше срока разбивает скорлупу, как бы помогая цыпленку вылупиться. Но из этого ничего не получается, потому что все происходит одновременно: цыпленок созревает, ему становится тесно – и он вырывается на волю.
Л.Илюхина убеждена, что мы в школе очень часто разбиваем яйцо гораздо раньше, чем плод созреет.
Но пока в школе не было классов РО, не было и точной диагностики возрастного развития. А теперь, когда выучили учителей, когда появилось много программ и учебников, оказалось, что надо не стремиться сформировать учебную деятельность в отведенное время – 4 года, а, наоборот, считать младший школьный возраст состоявшимся, закончившимся как раз в тот момент, когда у ребенка сформировалась учебная деятельность.
(Замечание в скобках. Забавный случай произошел с Любовью Васильевной несколько лет назад, когда она вернулась с одного из семинаров “Эврики”, на котором В.В.Давыдов делал доклад о становлении возрастов. Давыдов говорил о том, что именно сейчас в России идет всеобщее становление подростка как возраста. Не было у нас подростка, потому ни разу не удавалось так организовать детскую жизнь, чтобы предыдущие возрасты проживались полноценно. Уже в детском саду ребенка начинали готовить к профессии ученика. А в последние годы, несмотря на все тяжести и горести, как ни странно, в психологическом отношении возрастное развитие становится более нормальным. Если говорить о нормальной семье, а не о голодающих или беженцах, или детях Чечни. Иногда говорят: “Как быстро они взрослеют!” – но ведь это же и драма: взрослеть нельзя быстро или медленно, взрослеть надо вовремя. Возрастное развитие: это переход из одного возраста в другой после того, как основные психические новообразования для данного возраста сформируются. На этом построена возрастная периодизация Д.Б.Эльконина. Например, дошкольник готов стать школьником, если у него хорошо развито воображение. А младший школьник готов стать подростком, если он, например, умеет ставить сам себе учебную задачу. Заметьте: сам себе.)
И поняла вдруг Илюхина простую вещь. Городу Каменску, как и всей стране, нужны нормальные взрослые люди. Не элитно образованные, а такие, у кого все возрасты были прожиты: и наигрались до школы, и научились учиться в младшей школе, и напробовались всего, чего душа желает (под присмотром взрослых, конечно) в подростковости, и определились в юношестве, и получили профессию согласно собственному осознанному самоопределению.
И пошла Илюхина к большим городским начальникам и сказала: “Отдайте мне детей насовсем. Так, чтобы они с первого класса до выхода на работу у меня были. Тогда я вам гарантирую, что наш город станет другим”. Появился лицей, а при нем – вуз.

А какие у развития границы?

Вот почему, когда стало ясно, что учебная деятельность за отведенное время не формируется, появилась у Илюхиной почти безумная идея: сделать формальную границу начальной школы аж на два года дальше обычной. Шестилетняя начальная школа. Чтобы внутри нее можно было не спеша наблюдать за теми ребятами, которые уже вполне готовы к подростковости, и начинать с ними особую педагогическую работу.
– А чем отличается подростковая школа от начальной? – спросит читатель.
В обычной школе – ничем. В том-то и дело, что в обычной школе звенья ничем друг от друга не отличаются.
Но если, как Илюхина, строить школу на основах возрастной периодизации Эльконина, то необходимо следовать принципу смены ведущей деятельности. Тогда в младшей школе надо активно развивать учебную деятельность, понимая, что именно она в данном возрасте ведет за собой развитие ребенка.
Но на переходе к подростковости происходит смена этих “локомотивов развития”.
(Замечание в скобках. Вот читает этот материал педагог из школы Толстого или последователь Библера, или учитель, преподающий по системе М.Монтессори, или просто учитель, не знакомый или не согласный с теорией развивающего обучения и не принимающий возрастную периодизацию Эльконина. Читает – и не верит. А не верит не потому, что обман или преувеличение, нет. Не верит потому, что в каждой психолого-педагогической школе своя периодизация. У выготчан-эльконинцев-давыдовцев – по смене ведущих деятельностей. Меняется возраст – меняется та главная деятельность, которая определяет развитие ребенка. Но представители других школ так не считают, у них другие характерные отличия между возрастами.
Тут возможен спор, но невозможна одна истина. Поэтому, кстати сказать, и спорить не надо.
Не спорят же между собой мусульмане и христиане о том, чья религия правильнее. То есть наоборот: когда католики и протестанты начинают спорить об этом, происходят крупные неприятности.
И здесь нет преувеличения: разные школы – это как педагогические религии. Кто-то верит в Давыдова, кто-то – в Монтессори. И есть опасность сектантства, и есть мировые религии (Каменский), и есть осевые времена нарождения новых педагогических вер, и есть проповедники и раскольники.
Илюхина строит свою большую школу на вере в развивающее образование. И это ее выбор.)

Дальше – проектное образование

Казалось бы, как просто: в среднем звене, там где учатся подростки, надо, чтобы учебная деятельность была не главной. А чтобы главным было общение, всякие детские пробы: театр, спорт, труд, приключения, увлечения и так далее.
– В чем проблема, – спросил бы опытный директор, – у нас этих проб очень много.
Так-то оно так, но проблема в том, чтобы эти самые театр, спорт, увлечения стали в средней школе основными, а вот привычная академическая учеба – факультативом.
– Что?!
Вот на этом месте благие намерения строить школу развития и заканчиваются.
Говорят: “Мы за развитие, но уж наши уроки не трогайте. Вы нам предметы переделайте под развивающие, вот и будет все хорошо”.

Что нам делать с учебным предметом?

Ну, в общем, бились-бились и наконец решились на совсем чудное.
В сети школ “Эврика” уже несколько лет существует дистантная “Гуманитарная школа”. Дети по компьютеру консультируются с известными учеными всего мира для того, чтобы осуществить свой детский проект. У кого-то это проект – историческое исследование (например, древних шотландских замков), у кого-то – происхождение денег или философская проблема, или дизайн женских платьев. Все зависит от того, к чему у ребенка есть интерес.
Этот проект в Каменском лицее № 5 решили сделать частью средней школы.
Очень долго думали, проводили бесчисленное количество семинаров, специально готовили учителей, наконец объявили детям и родителям: “Мы готовы начать проект, в котором подростки смогут получать образование, создавая собственные проекты. А учебные предметы будут сопутствующими”.
Дети поняли гораздо быстрее родителей и даже быстрее самих учителей, что это значит, и именно от них последовал неожиданный шаг.
– Давайте для начала сделаем так, чтобы было пополам: проект и учебный предмет.
Дети в Каменске осторожные и умные. Из 7 и 8 классов набралось полтора десятка желающих учиться через собственный проект. Проекты появились такие: Юля Хомутова – “Театр как отражение эпохи”, Таня Колмийцева – “Женский костюм”, Олеся Бордовская – “Эволюция человека и человеческого общества”, Марина Луцюк – “Отношения между людьми”. Детей собрали в одну группу (проектную), каждому ребенку сделали индивидуальное расписание. Решили трудную задачу финансирования и в октябре стартовали. Учебное время ребят поделено пополам: уроки с классом и работа над проектом. В группе есть учителя-консультанты, которые помогают подросткам искать информацию, работать с компьютером, словом, помогают осуществить проект.
Очень тщательную работу призваны вести школьные психологи: на них лежит ответственность за состояние ребят.
Мне удалось побывать на занятиях этой группы. Каждый работает над своей темой, время от времени обращаясь к учителю. Но вдруг непостижимо как вспыхивает общий спор. Аня заявила: знания, как навык, их надо постоянно тренировать. А Максим сказал, что у него привычки такие же, как и у деда, поэтому вполне может быть, что знания могут передаваться по наследству. Другая Аня предположила, что знания могут как бы спать и просыпаться в человеке.

А если все вместе – получается нелинейное образование

Эта группа еще только начинает создаваться, учителям немного страшно, но дети готовы работать, и, честно говоря, пока никаких перегрузок у них не видно. Хотя работать им приходится много, но видно очень сильно влияние интереса.
А Л.Илюхина, занимаясь созданием высшей школы при своем лицее, снова собрала коллектив. Новая идея в следующем: если один и тот же ребенок движется в разных направлениях (математика, театр, литература, спорт и так далее) в разных темпах, то почему мы не можем так организовать нашу школу-вуз, чтобы эти его темпы соответствовали его социальному статусу. Почему все должны идти рядком, как по линеечке?

Идея успеваемости устарела

И объявила Л.Илюхина устаревшей идею “успеваемости”.
Ученики должны двигаться нормальным для каждого темпом. Кто-то быстрее в чем-то, кто-то медленнее.
Принцип нелинейного образования заключается в том, что ученик одновременно может быть и девятиклассником по каким-то учебным предметам, и первокурсником по другим, а может и дипломником, а то и аспирантом по какой-то области знаний, совсем не совпадающей с учебным планом.
Такого не бывает? Но ведь становятся же школьники чемпионами мира и гроссмейстерами? Хотя одновременно с этим остаются по русскому языку в своем классе. А что если мы просто не додумались, как найти для каждого ребенка его, именно его, область максимальной реализации таланта.
Никто никогда не ставил перед собой такую задачу. Наоборот, была единая планка по всем предметам и единая мерка для всех детей. В одном направлении – освоение учебных программ.
И поставила Илюхина перед своими коллегами задачу: а возможно ли нелинейное образование? Так в проекте появилась третья линия.
При этом параллельно в лицее уже готов план перехода на 12-летнее школьное образование (угрозы армии, как мы знаем, для выпускников лицея нет), и расчет каменцев позволяет перейти без увеличения финансирования. Зато им удастся принципиально изменить суть, уклад, природу всех школьных звеньев. Шестилетняя младшая школа многим кажется неоправданно долгой, но ведь все дело в плавном переходе в среднее звено, который будет обустроен так, что дети переходят в подростковость индивидуально, а не скопом. Четырехлетнее среднее звено. Если эксперимент с проектным образованием удастся, то среднее звено станет для детей полигоном своих возможностей. А последние два года – традиционные абитур-классы. Схема школы развития: становление учебной деятельности вначале, общение – пробы своих возможностей в середине, активная подготовка к социализации в конце. Такой у Илюхиной проект.

Когда я был в Каменске, то попросил у главы городской Думы Виктора Жука встретиться с депутатами, чтобы поблагодарить за поддержку эксперимента. Депутаты вздохнули и сказали: “Это мы учителям должны спасибо сказать. Сидят без денег, а еще и экспериментируют. Герои”

Форум
“Российская школа”

ЗАЯВЛЕНИЕ

Как уже сообщалось в СМИ, 16 декабря в Министерстве образования должно пройти совещание по вопросам перехода школы на двенадцатилетку. Эта тема волнует очень многих людей, о ней активно пишет пресса. Недавно в одной большой московской школе прошло родительское собрание с участием почти тысячи родителей. На вопрос “Как вы относитесь к перспективе введения двенадцатилетки?” более половины родителей проголосовали резко против, и это были родители мальчиков. Причина ясна. Люди быстро поняли: вполне реальна опасность того, что после выпускного вечера и вручения аттестатов юношей, кому уже исполнится восемнадцать, немедленно призовут в армию. Например, 1 или 15 июля, до всяких вступительных экзаменов в вузы. Представляется безусловным, что лица, ответственные за проработку школьной двенадцатилетки, обязаны иметь совершенно конкретные ответы на эти опасения.
Министерство уже говорило: “Вопрос подготовки двенадцатилетки и ее введения нужно увязать с переносом срока призыва в армию”. Само по себе это верно, но пока звучит довольно абстрактно и никого ни к чему не обязывает. Не получится ли на деле, что “готовить вопрос” о двенадцатилетке будет одно ведомство, а призывать в армию – другое? Минобразования будет разрабатывать учебные планы и программы, составлять новые комплекты учебников, писать методические рекомендации – одним словом, постепенно запускать полным ходом всю педагогическую машину. После чего, когда машина сработает, будет принято решение (может, и помимо воли Минобразования), и ребята пойдут в роту 1 июля. Если нам сейчас скажут: “Вряд ли…” – то мы спросим: “А где гарантии?” Законные, на бумаге! Например, совсем простой вопрос: направлены ли какие-либо официальные письма в Минобороны и в Госдуму? Есть ли по ним ответы? Какова позиция Б.Н.Ельцина и Е.М.Примакова по этой проблеме? Какой федеральный нормативный правовой акт готовится по изменению сроков призыва?
Если сегодня нельзя ответить на эти элементарные вопросы, то до их прояснения мы предлагаем объявить мораторий на все разработки касательно двенадцатилетки. И заняться в этой связи первой проблемой: сроками призыва в армию. В противном случае через год или через пять лет – не знаем – на тех, кто сейчас ведет “чисто педагогические” разработки, может лечь ответственность за то, что десятки и сотни тысяч выпускников российских школ 1 июля будут призваны в армию.

Пушкин.
    Cередина декабря 1833 года

Его высокоблагородию м.г. Павлу Воиновичу Нащокину. В Москве на Остоженке, в приходе Воскресения у священника в доме.

Я получил от тебя два грустные письма, любезный Павел Воинович, и ждал третьего, с нетерпением желая знать, что делается с тобою, и какое направление принимают дела твои домашние и сердечные. Но ты, вероятно, слишком озабочен; и я не знаю, чего надеяться: переменилась ли, успокоилась ли судьба твоя?..
Все мои здоровы – крестник твой тебя целует; мальчик славный... Прощай...
                                                                                                                                       А.П.

Крестник – это сын Пушкина, пятимесячный Саша. Пушкин, не зная, чем отвлечь друга от мрачных мыслей, пишет о сыне... Два грустных нащокинских письма, возможно, лежат перед Пушкиным на столе, а письма даже не грустные, а отчаянные. В первом мелькает слово «трагедия», а второе кажется почти безумным. «Все у меня кипит пляшет, мнительность – ревность – досада, жалость – не решительность – и тут же упрямство – про любовь я не говорю, ибо это все любовь дух замирает, голова горит...» Письмо Нащокина напоминает монолог одного из героев Достоевского.
Пушкинское письмо участливое, но отрезвляющее. Будто холодный платок он кладет на горячечный лоб Нащокина, попавшего в любовный многоугольник и не знающего, как из него выбраться живым. Пушкин пишет, что надеется на благодатную перемену в судьбе друга, и поясняет, как он понимает эту перемену: «...успокоилась ли судьба твоя?»
А что такое «успокоение судьбы»? Быть может, вот это:

...На свете счастья нет,
но есть    покой и воля.
Давно завидная мечтается мне
                                               доля –
Давно, усталый раб, замыслил я
                                                  побег
В обитель дальную трудов и чистых
                                                      нег...

Нащокин не получил этого пушкинского письма. Один господин отправлялся из Петербурга в Москву и вызвался завезти с оказией письмо Нащокину. Пушкин отдал ему письмо, подумав, что так оно быстрее попадет к адресату. Но любезный господин не застал Павла Воиновича дома и взял письмо... себе на память. Через тридцать пять лет пушкинское письмо было опубликовано, но Нащокина уже не было в живых.
Мне вспомнился сейчас Сент-Экзюпери, «Ночной полет», кажется: «Почта, сказали тебе, это драгоценность, она дороже жизни. И она так хрупка...»

Дмитрий ШЕВАРОВ

Алексей КОРОТКОВ

Что с нами?

Колониальные чары современного
российского общества

НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ    

Неладно что-то в нашем королевстве. Седоусый генерал с трибуны объясняет, кого именно надо бить, чтобы спасти Россию. Хронически не платят денег. Молодцы в черном ходят с лозунгами, за которые можно смело сажать по 282-й.
На площади два митинга. Один под трехцветными флагами, другой – под красными. Между митингами – тоненькая стенка людей в бронежилетах. И непрошибаемая стена взаимного непонимания.

Стенка

Жил был совхоз. Там разводили баранов. В один злосчастный день шерсть перестали покупать. Людям перестали платить зарплату. Каждую неделю отчаявшиеся женщины, которым нечем кормить детей, ходят в райцентр требовать свои деньги. Денег им не дают. Над ними висит реальная угроза голода. Они плачут в телекамеру. Но постойте – это ведь не вепекашное НИИ – это деревня. У них есть бараны, много-много баранов. Плохая замена живым деньгам, но с голоду не помрешь. Их можно стричь. А из шерсти своими руками на спицах вязать носки. Речь, казалось бы, не идет о жизни и смерти. Речь о сравнительно безобидных вещах: о более гибкой системе хозяйства. Тем не менее невозможно считать эту трагедию надуманной.
Как-то разговорился я с одной женщиной. Ей зарплату не платят полтора года. Прописью: полтора. Но четыре раза в неделю она ходит на работу. Я ее спрашиваю:
– Так чего ж вы не уходите?
– А куда? – отвечает.
– То есть как это куда? В никуда. Вам сейчас денег не платят. Стало быть, вы нигде. Вот и сменяйте одно пустое место на другое. Покажите хотя бы этим мерзавцам, что вы их не боитесь. Может, хоть это подействует.
– Да не могу я так. Я тут десять лет проработала. И как я теперь?
Вот такой разговор. Это стенка. Есть люди, которых либеральное общество осчастливило, и есть люди, которых оно сделало несчастными. Между ними – десять метров армированного железобетона. Ни слова, ни чувства, ни мысли через эту толщу не проходят. И это самое страшное. Сколько раз я пытался с теми, кто приспособился, обсуждать судьбу тех, кто приспособиться не смог! И всякий раз слышал одни и те же, довольно здравые аргументы:
– Ну а чего они дурака валяют? Почему не уходят из своих НИИ? Почему не бросают свои убыточные шахты? Почему они вообще не ищут никаких вариантов в жизни? Ведь работы полно. – Это еще до кризиса было, работы действительно было полно. – Так и пусть работают.
Тогда я беру стремянку, лезу через десять метров железобетона на ту сторону и держу такую речь:
– Дорогие мои соотечественники, я вам очень сочувствую, но вот с той стороны спрашивают: почему вы сами себе ну ничем не хотите помочь?
А мне отвечают:
– Мы не не хотим. Мы не знаем как, не умеем, не можем.
И тогда я снова лезу через стенку и объясняю:
– Понимаете, если им не помочь, они там все перемрут. Ну не могут они. Как безногий не может бегать. Это хоть можно понять?
– Нет, – отвечают мне, – это понять нельзя. Нам тоже трудно, но мы почему-то держимся.
(И ведь, объективно говоря, так оно и есть. Иное дело, что христианский долг велит везти на своем горбу того, кто не может идти сам.)
А недавно произошло вот что. На стенку взобрался бравый седоусый генерал и, обратившись к униженным и оскорбленным, объявил: те, что с той стороны – не просто другие люди. Они – другой народ. Чужой. Вражеский. Их бить надо, Русь-матушку чистить.
И как он момент-то подгадал!

Культурная трагедия

В стране живут сторонники двух диаметрально противоположных социальных концепций. Защитники двух разных культур, двух ментальностей, двух миров. Эти миры можно назвать традиционным и либерально-западным. Оба названия в значительной мере условны. И советское общество не было в точном смысле традиционным, и российский либерал-западник по своей ментальности отличается от европейца. Однако противостоящие лагеря имеют определенные сущностные черты либерального и традиционного обществ. В чем они заключаются?
Либеральное общество развивается, традиционное – воспроизводит себя в неизменном виде. В социальном плане это означает следующее: простой человек в традиционном обществе хочет жить так, как он привык. Разумеется, в любом обществе (кроме первобытного) есть элиты, которые ставят перед собой честолюбивые цели: разбогатеть, завоевать соседа, получить очередной чин, породниться с каким-нибудь влиятельным домом. Но простой человек – земледелец, ремесленник, рабочий – принципиально менять свою жизнь к лучшему не хочет. Хорошо бы, конечно, не голодать и поменьше работать. В остальном же он довольствуется тем, что есть. Он так воспитан: его жизнь идет по кругу повседневных действий, раз навсегда заданных традицией. В этом кругу очень трудно разделить труд, быт, религиозный обряд. Пахарь, идущий за плугом, чувствует себя священнодействующим.
Человек либерального общества ориентирован не во воспроизводство жизни, а на достижение целей. Там честолюбие – вещь общепринятая. Нормальный человек должен стремиться получить образование, сделать карьеру, разбогатеть, покупать новые, более удобные и престижные вещи. Ненормален и осуждаем тот, кто этого не делает. Таких людей либеральное общество выталкивает в свой низший, маргинальный слой. Таким образом либеральное общество воспроизводит в массовом порядке тип поведения, характерный для элиты общества традиционного.

Китайский сюжет

Отличительная черта либеральной ментальности – целеустремленность.
Макс Вебер, один из авторитетнейших исследователей Реформации, связывал наступательный прорыв капитализма с рациональностью протестантской культуры. Повысилась-де роль разума – отсюда и технический прогресс и все прочее. Вебер жил в зрелом капиталистическом обществе, первоначального накопления живьем не видел. Нам, очевидцам этого самого накопления, все представляется проще и брутальнее: либеральная цивилизация обеспечивает более волевую организацию личности. Обратимся к статистике. В средневековой Европе справлялось около сотни религиозных праздников в год. Даже учитывая, что иные приходились на воскресенье, каждый третий день был нерабочим. Протестанты праздников оставили ровно три: Рождество, Пасху и Пятидесятницу. Резон очевиден: работать надо. В лавке торговля стоит, а я тут, понимаешь, участвую в шествии с мощами! Вот это и есть перелом ментальности, то абсолютное оружие, которым либеральное общество покорило мир. Каждый прожитый день ценен не сам по себе, не благодаря всей гамме пережитых эмоций, а благодаря достигнутому успеху, количеству заработанных денег. Самоценность успеха отодвигает на второй план самоценность жизни; ради успеха можно отказывать себе во всем, работать на износ, рисковать своим состоянием. Возьмем, к примеру, так называемое китайское чудо. Говорят, не было бы этого чуда, если бы не расстрел на площади Тяньаньмынь. Китайцы, мол, в отличие от нас обеспечили себе твердый порядок и процветают. Чепуха. В Китае просто очень много людей, готовых на все, чтобы разбогатеть. Приглядитесь к китайской диаспоре Москвы. Ведь эти ребята вкалывают по 16 часов в сутки. Едят одну лапшу, даже миллионеры не покупают машин. А как китайцы эмигрируют в Америку, знаете? В битком набитых трюмах – там картошку перевозить грех. Причем стоит это удовольствие 20 тысяч долларов. Три года долговой кабалы у какого-нибудь гангстера-соотечественника. И ведь выплачивают свои кабальные долги, становятся миллионерами, шлют деньги на родину! Разительный контраст с нашей отечественной версией первоначального накопления, густо замешанной на желании хорошо жить (ездить на “мерседесе” и курить “мальборо”). Первоначальное накопление – в идеале, по замыслу своему – явление пассионарное, аскетическое и героическое. И оценить его может только человек с психологией героя. Нормальному человеку все это – мука мученическая: работать, работать, работать, а жить когда?

Русское чудо

Героическая составляющая того, что мы делали последние семь лет, прошла мимо общественного сознания. Ведь это объективно очень трудно: после десятилетий государственной опеки скачком войти в жесточайший либерализм – и приспособиться, наладить-таки жизнь. Мы сделали очень трудную вещь, которая далеко не всем по силам. И не сломались. Имеем мы право гордиться собой? Безусловно. А мы ходим спрятав головы в плечи. Мы ни разу не похвалили себя за стойкость, мужество, умение находить выход из безвыходных положений.
Причем тяжелее всего в моральном плане людям середины. Тем, кто мучительно переживает адаптацию к рынку, но не складывает рук, работает, ищет выход. Справа им достается за то, что не ценят всей прелести нынешней жизни. (А нет бы похвалить: молодец, держишься!) Левый же лагерь сделал ставку на человека чисто традиционной ментальности. Того самого, который готов бесплатно работать полтора года, лишь бы не менять тип поведения. Причем саму необходимость менять тип поведения левые стремятся представить как оскорбление. Слова “милосердие” на красных митингах не услышишь. Сжатые кулаки. Рты, раскрытые в гневном крике.

На окраине империи

Все серьезные социальные проблемы, если копнуть поглубже, неприличны. Потому что неприличен сам факт ранжирования людей. Возьмем, к примеру, расизм. Более непристойной политической доктрины наш век не знал. И уж чего я категорически не собираюсь делать, так это оправдывать расистские бредни. Тем не менее справедливость требует признать, что расизм белых колонизаторов имел под собой некие фактические основания. Англичанин приезжает в колонии делать карьеру. И обнаруживает, что туземцы – совершенно “неправильные” люди. Беспечны, легкомысленны, как дети. Не понимают собственности, воруют, как сороки. Не умеют держать себя в руках: чуть что – сразу за нож. А главное, неисправимо ленивы. Работают ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Работать больше могут только из-под палки. Но иногда и стэк не помогает: после нескольких часов несложной работы туземец валится с ног от усталости. Все это, подчеркиваю, не выдумки расистов. Это факты – но порочным образом проинтерпретированные. Требуется подлинная мудрость, чтобы понять: этот человек не хуже тебя – он просто другой. У него другая система ценностей. Он не воспитан в культуре целеустремленности, ответственности и усилия. Поэтому он слабее тебя, когда надо заставить себя работать, или сдержать слово, или удержаться и не украсть. Но он сильнее тебя во всем, что касается богатства эмоциональной жизни и человеческих отношений. Он не знает, что такое депрессия, одиночество, неудовлетворенность жизнью.

Целый ряд фактов заставляет предполагать неуютную истину: часть нашего общества (быть может, неосознанно) страдает комплексом белого или комплексом туземца. Отсутствие массовой идеологии середины; странная популярность экстремизма. (И это при том, что у большинства экстремизм вызывает оправданный страх.)
Все это напоминает постколониальные болячки. Типа апартеида в ЮАР. Лечатся они единственным способом – исключением экстремизма. Традиционалисты и либералы могут спорить до хрипоты, но главная линия противостояния проходит не между ними. Она проходит между мерзавцами, призывающими к крови, и обществом нормальных людей. А когда отступает страх, появляется шанс понять и простить не такого, как ты. И если хватит сил, попросить прощения самому.

Гела ГРИНЕВА

Если слышишь меня со своих горних ледяных пределов...

Письмо Деду Морозу в Лапландию или в Великий Устюг

ГОРОДСКОЙ РОМАНС   

Через два часа после установки кодового замка на двери нашего подъезда друг сына соседа ударом кулака попытался разрушить искусственную преграду.
Увы! Он достиг полностью противоположного эффекта – снаружи дверь вовсе перестала открываться. В этом убедились в 8.30 следующего морозного утра человек с таксой и в зимних сапогах на босу ногу, человек в вечернем костюме с искрой и я, только что отведшая старшую дочь в школу. Человек на босу ногу недоуменно поглядывал то на часы, то на заиндевевшие поверх сапог ноги. Человек с искрой никуда не поглядывал; истомленный ночным графиком жизни, он приник лбом к неумолимому металлу двери. Меня же за железной дверью на девятом этаже ждала моя младшая дочь, которая, выплюнув соску, безрезультатно взывала в пустоту, привыкая к присущему моим соотечественникам чувству экзистенциального одиночества.
Когда пришло время забирать дочь из школы, я нашла прекрасный выход: прилепила к кодовому замку записку, в которой нижайше просила временно не захлопывать дверь. Нет, я не сторонник энтропии; я собиралась вызвать слесаря, если даст бог попаду в квартиру. За три секунды до нашего успешного финиша у двери подъезда оттуда выплыла дама с четвертого, внимательно прочитала записку и спокойно захлопнула дверь. Когда же я поинтересовалась, почему бы ей не пойти навстречу просящему, она без тени какого-либо чувства на лице спросила:
– Что же, весь подъезд должен идти навстречу одному человеку?

По дороге из школы мой ребенок, в свойственной всем детям манере бесконечно что-то бубнить, что-то бубнил. Минут через семь я включила слух и поймала кусок истории про кривые (?) качели и ушибленную на них ногу. И правда, дочь прихрамывала, но, учитывая напряженность момента, в детали я вникать не стала. Вплоть до подъезда до меня долетали душераздирающие фрагменты про синяк, полтинник и йод, заглушенные воротником ее шубы. И только когда необходимость торопиться отпала, моя дочь посмотрела на меня характерным детским взглядом, почти невыносимым, лишенным укоризны и дидактики, и печально, чуть не жалеючи, сказала:
– Я знаю, мама, чужая боль – она ведь небольная.

Девочка моя, я же говорила, ты очень скрытная, вот тебе и стало страшно. Когда мы бежим мимо нищих семей таджиков, сидящих на промороженном тротуаре, мимо теток, выдавливающих из очереди свою товарку, мимо старика – бутерброда в старой болоньевой ветровке, рекламирующего дубленки не дороже тысячи у.е., мне тоже больно, ты не бойся за меня.
Тут вот какая штука произошла. Боли за последнее время не стало больше, ее всегда в мире одинаково – много. Просто она стала острее ощущаться. Помню, в середине восьмидесятых, когда мы приехали учиться в Москву, у моей подруги-норильчанки начался жесточайший невроз, и она неделю не выходила на улицу. В отличие от однородной в своей бедности провинции Москва была полна нищих, калек, цыган и беспризорных младенцев, вопиющих на фоне зеркальных витрин и пышных иномарок. Сорока рублей стипендии на милостыню не хватало, их не хватало даже на жизнь. Потом моя подруга выучилась, работала в иностранной фирме и уехала жить в Германию. Что ни говори, а Москва – это город больших возможностей, да и нищих до августа было меньше заметно.
Последние годы мы старательно врастали во все человечество. Мы учились быть свободными и предприимчивыми, деловыми, смелыми, экономными. Не всем, конечно, нравилось щериться в американской улыбке cheese, но оставалась загадочная и ускользающая французская une petite pomme. Мы культивировали среднецивилизованность на фоне загадочной русской души и обещали стать, таким образом, суперличностями почище Рузвельта, лорда Чемберлена и Пьера Ришара, вместе взятых. Перерастание в суперличность происходило не без внутреннего драматизма. Так, например, я уже не могла запросто подкинуть подруге на вечерок ребенка, потому что знала: подруга теперь работает бебиситтером и берет с клиентов три доллара в час. Потом сошли на нет и задушевные беседы за жизнь с лучшим другом. Друг стал состоятельным человеком, и приходилось все время следить за смыслом и интонациями, чтобы разговор, не дай бог, не был принят за намек на нехватку денег. Или счастья. Таких вообще в обществе суперличностей не выносят. Тем более, как я уже говорила, нищих, калек, бомжей и беспризорников стало меньше видно; может, взгляд притерся.
Теперь, по прошествии некоторого времени, я, видимо, переродившись обратно, в сторону характерной дикости и мистичности, склонна видеть в происшедшем черты не только распада и краха, но также и вполне возможного грядущего самосовершенствования.
Господь, так я полагаю, решил слегка убавить общечеловеческое с целью нарастить на высвободившихся пустотах индивидуальное, в смысле непостижимую широту русской души и болезненную чуткость совести. По обыкновению в нижестоящих инстанциях его неверно поняли и закрутили вентиль чуть ли не до срыва резьбы. Беда не в том, что иссяк поток сникерсного и валютного изобилия. И даже не в том, что вместе с ним истаяли прочие европейские штучки: чувство собственного достоинства, неприятие хамства, привычка к свободе, незакомплексованность, бодрящий оптимизм, а также элементарная вежливость. Беда в том, что за время врастания в цивилизацию наше национальное все – душа и совесть – подверглось некоторой усушке и утруске. Мы расслабились, трескали шоколад, смотрели торговые каталоги, эротическое кино и ругали шпионами западных меценатов, лечащих наших больных и не дающих помереть нашей культуре. Мы полагали, что это они делают не от души, а из вредности. И это в то время, когда все цивилизованное человечество неустанно работало над собой, тренировало свою душу на любви к меховым зверюшкам и китам и довело эту душу до угрожающих размеров, конкурирующих с нашими отечественными.
Теперь выходит, что у нас не осталось времени тренироваться на зверюшках. Мир съежился, стал теснее. Боль, страдание, неустроенность и неблагополучие пододвинулись вплотную, их невозможно не заметить. Это еще вчера тетенька успокаивала сына, плачущего при виде ребенка-попрошайки: “Это у него работа такая”. И оттесняла в мрачные застенки подсознания, что в таком возрасте на такое вредное производство не пойдешь от хорошей жизни.
Здесь, как ни обывательски это звучит, мы опять вынуждены вернуться к захлопнутой двери подъезда… Дело в том, что дама с четвертого поставила ребром вопрос, не дававший покоя многим поколениям русских интеллигентов, – это вопрос о соотношении бесконечно больших и малых величин. Герой или толпа? Личность или народ? Сообщество индивидуумов или индивидуум? Слеза ребенка или счастье всех? И хотя после перекрытия вентиля нас отбросило к старту (или даже финишу?), мы еще не до такой степени ополоумели, чтобы забыть, сколь зловещие формы приобретало счастье всех на фоне страданий и унижений каждого. Прав, прав Алеша Карамазов, указывающий брату на несравнимую легкость любви ко всем рядом с любовью конкретно к кому-то.

Вряд ли дама с четвертого была в толпе, собравшейся днем позже у метро. Дама эта обладала жизненным опытом, не выходящим за порог бытового сознания, равно как и за порог собственного дома. Толпа же у метро мыслила несравненно шире: она махала красным флагом и призывала вернуть всем счастье всех за счет жестокого усекновения счастья некоторых каждых. Многие каждые, не желая быть принятыми за подлежащих усекновению, поспешно отворачивались и юркали в подземный переход. И вот там-то, в переходе, нелепо выбросив вперед страшные, отекшие от мороза руки, уронив с носа в тарелку с мелочью и иконкой каплю, все валилась и валилась на бок бесчувственная нищенка. Уж ей-то точно недостало счастья, о котором так долго и настойчиво шумели большевики у метро. Они даже не откупились от нее полтинником, потому что это безыдейно и потому что она выпила водки, чтобы замерзнуть небольно для себя. Впрочем, все остальные пробегали мимо, как бы боясь в наши тяжелые, безрадостные времена зря потратить оставшиеся крохи нехитрого счастья. Мы чуть не упали, поравнявшись с нищенкой, до такой степени резко затормозил мой ребенок. И пока я нелепо пыталась придать несчастной более соответствующее жизни сидячее положение, дочь бубнила со свойственной детям возмутительной манерой бубнить нелицеприятные для взрослой совести истины:
– Помнишь, Девочку Со Спичками, когда та насмерть замерзла, встречала ее бабушка, которая недавно умерла… А кто встретит эту старушку? Ведь ее-то бабушка давным-давно умерла и теперь ее не узнает? А мы ее возьмем с собой и отогреем?
Что я должна была ответить на это? Не пугайся, мол, деточка, это у нее работа такая, только опасная, смертельная работа, как у летчика-испытателя.
По счастью, милиционер, приставленный к красным, оказался человеком и твердо заявил, что он не идеологию охраняет, а людей. Это с ним мы вызвали “скорую”.

О чем это все? Что ж вы не узнаете? О теории малых дел, считавшейся столь неэффективной и мелкобуржуазной во все периоды большевизма. Ничего героического, только уныние и скука. Как вспомню неумную Веру Павловну и ея препаратора с голодными глазами разночинца, так вздрогну. Слов нет: и В.П., и разночинец – люди унылые и малосимпатичные. Только дело не в них. Все люди благородного сословия, весь приличный люд разного чина, вся учительствующая, врачующая Россия, пережив типично российскую истерику глобального переустройства мира, приходила к единственной спасительной, уберегающей от распада личности мысли: помочь по малости, но только прямо сейчас. Земские врачи, среди метели бредущие в соседнюю деревню. Лейб-медик Боткин, еще за день до расстрела бесплатно пользующий екатеринбуржцев. Традиционно нищие, забытые властями, немного смешные в своем несгибаемом романтизме сельские учительницы – кого еще почитать за людей, желающих пользы человечеству, как не их? Их, усвоивших элементарную истину: усовершенствовать мир можно, только усовершенствовав себя и ближнего своего, а все человечество оставив в покое.
И народ наш хорош не бездельной готовностью запалиться на бунт, по обыкновению бессмысленный и беспощадный. Он хорош умением по-отечески накинуть на плечи заячий тулупчик, накормить до отвала, напоить до бесчувствия, уложить спать на печь, в душные перины, да еще и причитать постоянно: мол, не обессудьте, что все так неказисто, не взыщите... Из этого вырастает миф о непостижимой русской душе. Из этого складывается представление о детски прямой и ранимой совести. Из непонятного цивилизованной Европе нелепого желания держать дверь нараспашку, а не из умения – вполне, кстати, логичного и правильного – экономить тепло.
Конечно, если вам повезет, вы можете вытащить из-под колес мальчика на самокате или спасти от ротвейлера зазевавшуюся старушку, но в основном будет мелочь, утомительная мелочь: толпы бабушек, желающих быть переведенными через дорогу, толпы мелкооптовиц, которые тоже люди и которым не станет легче таскать клетчатые сумки, если вы им буркнете, что лучше бы им уехать восвояси. Потерянные очки, гриппующие соседи, стареющие вдали родители, дальние родственники, еле сводящие концы с концами…

Недавно услышала, что по примеру очень оборотистой международной фирмы, поселившей Санта-Клауса в Лапландии и имеющей с этого немалые прибыли, мы завели своего Деда Мороза в Великом Устюге. Вот, думаю, как здорово, визы не надо, спишемся – и съездим на каникулы. Напиши, говорю, доченька, письмо Деду с пожеланиями, только собачку живую не проси, не надо.
Подсмотрела – а она просит, чтобы ее одноклассник, тяжело заболевший мальчик, поскорее поправился.
Выходит, широта души – черта вненациональная. Это возрастное. Зазеваешься, попустишь – а оно уже исчезло, как драгоценный голос мальчика, призывающего Бога.
Не знаю, доходит ли газета до Великого Устюга, но если ты слышишь меня со своих горних ледяных пределов, то умоляю, Дед Мороз! Шут с ними, с мандаринами для всех, начни с малого, что тебе стоит! Пусть выздоровеет маленький мальчик, за которого просит моя дочь, пусть не замерзнет насмерть постаревшая и опустившаяся Девочка Со Спичками. И еще, Дед Мороз, если это возможно. Если уж ты так устроил, что у нас полгода зима и вечный недород. И правительство. И кризис. И нет таких радостных слов, как cheese и smile. Оставь нам самое неудобное, негабаритное и неутилитарное – вечно зудящую совесть и непонятную душу.

Рисунки автора

РОДИТЕЛЬСКАЯ ГАЗЕТА

Тихий час по уставу

   МАЛЕНЬКИЙ ТРАКТАТ   

Возможно, единственный шанс изменить что-то в этой жизни – это ваш ребенок. Не забитый, а умный, здоровый, знающий, что такое самоуважение, защищенный вами ребенок.

Есть такое слово “нравы”. Каждый, кто много ездил по нашей стране, знает: можно уехать за тысячи километров и не почувствовать разницы, а можно чуть отъехать на электричке от Москвы и попасть почти в другое измерение. Все зависит от того, с кем вы встретились. Дело не в расстоянии, а в нравах того городка, поселка или отдельно взятого коллектива: школы, семьи, – с которым вам предстоит общаться.
Недавно одна газета рассказала в общем-то не слишком необычную историю о том, как в одном подмосковном поселке воспитательница в детском саду по привычке побила ребенка. История получила огласку потому, что, колотя ребенка через одеяло во время “тихого часа”, она не заметила, как повредила девочке позвонки. И родители подали в суд.
Для небольшого поселка необычным оказалось именно это. Родителей общественное мнение осудило, воспитательнице посочувствовало. Поскольку общепринятая в здешнем обществе точка зрения на воспитание заключалась именно в том, что воспитывать ребенка и не бить – это значит растить недотрогу. Ну а что позвонки сломали, так это так... издержки... Погорячилась дама, не заметила.
Кое-что в этой истории все-таки поразило. А именно поведение бабушки, внучке которой сломали позвоночник. Ведь она отводила ребенка в садик и забирала оттуда. Совет “Разговаривайте с ребенком, когда он возвращается из детского сада и школы, старайтесь поподробнее расспросить его о том, как он провел день” здесь неуместен. Бабушка знала, что в этом детском саду детей бьют, видела синяки, слышала крики – в детском саду этого не стеснялись и не скрывали. И ладно бы она одобряла такое воспитание: ну поколотили мою внучку и спасибо, и ладно, и хорошо – умнее будет. Нет, она мучилась, страдала, внутренне возмущалась – и боялась защитить ребенка. Боялась все рассказать своим детям, родителям девочки, которые на целый день уезжали на работу в Москву. А боялась потому, что была уверена: если они пойдут поперек, ребенка придется забрать из недорогого муниципального садика, а общественное мнение семью осудит: ишь какие – уж и не ударь!
Да уж... Если от чего и веет безнадежностью, так это не от экономики нашей жутковатой, а вот от этого страха и покорности. Ельцина, который, понятное дело, ничего в отместку не сделает, готовы костерить с утра до вечера. Воспитательницу – боятся.
Все это не к тому, чтобы еще раз возмутиться... Ах, такие-сякие, нецивилизованные... Что тут возмущаться: видно, такова реальность. Наша реальность. И нужны десятилетия нормальной жизни или, возможно, пришествие каких-то особо гуманных инопланетян, чтобы что-то изменилось в данном вопросе. Поскольку все мы отлично знаем: Конвенция по правам ребенка существует сама по себе. “Родительская газета” сама по себе, отдельные цивилизованные семьи, где не принято бить ребенка, сами по себе. А тысячи маленьких поселков и больших городов, в которых детей били, бьют и будут бить, – сами по себе.
И что уж нам со своим уставом – в чужой монастырь. Ну живет городок так – пусть себе живет, если шибко нравится. (Хотя, казалось бы, что тут может нравиться: скудный тяжелый быт, жестокие нравы.)
И все-таки Бог с ним с городком. А вот родителям, чьих детей бьют через одеяло, и тем, кто бьет сам, потому что “все так делают”, кое-что сказать хочется.
Если вам не нравится ваша жизнь и вы хотите, чтобы ваши дети жили по-другому, – воспитывайте детей по-другому.
Потому что, возможно, единственный шанс изменить что-то в этой самой жизни, в которой, как вам кажется, ничего уже изменить нельзя, – это ваш ребенок. Не забитый, с вышибленными мозгами и перебитым позвоночником, а здоровый, умный, самостоятельный, знающий, что такое самоуважение, защищенный вами ваш ребенок.
Как бы сильно ни давила на вас общепринятая мораль городка и взгляды окружения, как бы ни заставляла вас среда обитания не отличаться от нее и жить так, как здесь жили всегда, как живут сейчас и собираются жить дальше, – не подчиняйтесь. Ну, при условии, разумеется, что жизнь, которую вы видите из окна, вас не устраивает.

Ирина ХРИСТОВАЯ

ФЕНЕЧКИ

После посещения врача:
– Этот доктор из начальных классов. Все время повторяет: «Скажи “а”, скажи “а”».

Сережа:
– А почему глаза впереди ушей?
Наташа:
– Чтобы сразу увидеть человека, который будет ругаться, и потом заткнуть свои уши.

Сережа дает разъяснения:
– Вода кипит, чтобы микробы в чужой пище не прохлаждались.

В телепередаче рассказывают о бобрах, которые вырыли себе норы.
Сережа делает замечание:
– А наш кот нор не роет. Он мышиными пользуется.

Сережа:
– У меня друзей так много, что даже во сне всех не пересмотришь!

Сережа:
– Этот журнал для бедных людей.
Мама:
– Почему?!
– А сама смотри, все фотографии – голые.

Сережа:
– Если я буду идти по рельсам, я буду поездом?
Наташа:
– Это деревенские бывают поездами. А городские будут трамваями.

На даче:
– Морковка такая глупая. Спряталась в земле, а свою прическу наружу выставила. Вот я ее сразу и нашла!

Записал Виктор КОНЯХИН
Фото Александра СТЕПАНОВА

Когда жива была бабушка...

ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ    

Ленка живет в маленьком городе на Владимирщине. Семья такая: отец, мать, два старших брата. Раньше была жива бабушка и кормила их всех. Родители зарплату давным-давно не видели, а бабушка пенсию хоть и с опозданием, но получала да половики на старом станке ткала и продавала. На хлеб-молоко хватало.
Жила бабушка в деревне, недалеко от города. Конечно, огород вокруг дома Ленкино семейство дружно вскапывало, какой-никакой урожай собирали, тем и кормились помаленьку.
Когда бабушки не стало, огород не бросили, в деревенский дом стали даже чаще ходить: кур покормить, кошку проведать, грядки прополоть, картошку выкопать.
Ленку соседи звали мальчишницей. Потому что донашивала за братьями чиненую-перечиненую одежду, обувь. Потому что ходила, как они: ноги колесом, вразвалочку. Потому что смотрела дерзко, говорила отрывисто. Отец где-то старые роликовые коньки раздобыл, так Ленка на них каталась лучше братьев, благо что асфальтовый язык из города до их деревенских задов проложили.
Когда бабушка была жива, маленькая Ленка любила, сидючи на печи, смотреть, как бабушка ткет половики. Небыстро-нескоро пестрая лента аккуратно сползала с хребта станка, веселым завитком ложилась на пол. Хороши были у бабушки на половиках узоры!
– Учись, Ленка, – говорила бабушка. – Делу учись, красоте. Будешь сыта, одета, обута.
Вот и решила мальчишница Ленка после девятого класса делу и красоте учиться. В их городе три техникума, по-сегодняшнему колледжа. Один – электромеханический, другой – для будущих поваров, третий – художественно-прикладной. В нем молодежь учат доски расписывать, дерево затейливо резать.
Экзамены Ленка сдавала с трудом, волновалась, даже немного готовилась. Братья в тот месяц сами за водой на колодец гоняли, на огороде возились, пол мели. Наверное, хотели, чтобы Ленка по конкурсу прошла.
Она и прошла. Начались занятия.
Если честно, Ленке в колледже не понравилось: та же школа, казенщина, только стены другие. Так же учителя командуют, завуч ругает; дежурства, мытье полов, окон.
И парни дразнятся:
– Мальчишница – ноги колесиком!
А бабушка умерла – у Ленки совсем настроение упало. Затих станок в избе, стоит у окна маленький какой-то, а при бабушке огромным казался.
Потом преподавательница по художественной росписи привязалась. Привела как-то Ленкин класс к дверям кабинета. Потыркалась, ручку подергала – дверь закрыта. Оглянулась воинственно. Увидела рядом Ленку, приказала:
– Котова, сбегай в учительскую. Принеси ключ!
Парни за спиной тут же загоготали:
– Беги, беги, ноги колесиком!
Ленка дерзко глянула на преподавательницу, сказала отрывисто:
– Я вам не шестерка!
Парни от гогота за спиной попадали.
И началось. Педсоветы, разбирательства, то, се. Зачем нам хулиганка Котова из малоимущей семьи?
Ленку из колледжа исключили.
Конечно, она не заплакала. Вечером отцу и матери что-то буркнула, те толком ничего не поняли; потом встала на ролики и пошла гонять по асфальту до первых звезд. Вот где жизнь-то!
Зиму просидела Ленка в деревенском доме. А весной матери присоветовали: пусть девка хоть на повара выучится. Повара в городе нужны, столовые пока еще работают – жить-то как-то надо.

Эту историю рассказала мне сама Ленка летом в деревне.
Я ей говорю:
– Может, пошла бы, да попросила прощения у той преподавательницы по росписи. Ведь мечту свою зачеркнула по-глупому.
– Не-а, – ответила мне мальчишница.
– Поваром хочешь стать?
– Не-а, – отвечает Ленка. – Так надо. Мамка велит. – Ленка пожала плечами.
Тут ее братья огород полоть позвали, она от меня убежала.
В общем, грустная история. Глупая.
Что здесь добавить? Многое в нашей жизни подобным образом складывается: по-дурацки, на авось, как-нибудь.
Жалко мне Ленку. И судьба ее видна как на ладони: на повара выучится, подрастет, замуж выйдет, детей родит, муж ее скорее всего пить будет: в маленьком городе на Владимирщине все мужики пьют. Будет ее семейство душить нужда да безденежье.
Вот тогда, может, сядет Ленка за бабушкин станок, начнет половики ткать – будет ей и дело, и красота.

Ирина АНДРИАНОВА

Елена УХОВА, Юрий НЕЧИПОРЕНКО

Не просто ящичек с картинками

В ДЕТСКОЙ   

Мы то и дело жалуемся: “Дети смотрят телевизор день и ночь”, “Их не оторвать от экрана”. Но как будто не понимаем, что у них подчас иного выхода нет.
А он есть. Но только помочь им найти его должны мы с вами. Вот что советует каждому из нас Шалва Александрович Амонашвили:
“Я убежден, что, если мы настроим ребенка на лад доброты, чуткости, внимания, все зло будет его возмущать. Ему будет неинтересно, а что там дальше. Своим возмущением он отгородится от зла. Ребенок устремлен к взрослению, а взросление без взрослого не происходит. Когда нет рядом любимого взрослого человека, ребенок тянется к телевизору, не понимая, что это суррогат взрослости, муляж. Подари себя ребенку – и погаснет телевизор. Больше играй с ним, больше гуляй, больше разговаривай, больше шали – будь ребенком вместе с ним. Все воспитание решается сердцем.” А нам, к сожалению, как всегда некогда. И телевизор становится ребенку собеседником и другом. Но каким?
Сегодня мы решили поговорить об этом.

Темнеет сейчас рано, и еще в сумерках первыми в дом возвращаются дети. Они усаживаются поудобнее перед экраном, перелистывают программу: что там у нас нового? “И попробуй уговорить их...” – как начинает одна рекламная мама. Да, и попробуй уговорить их написать письмо дедушке, полить кактус, почитать Тома Сойера наконец. Сказать, что будет? Будет бунт.
Телевизор для юных глаз – уже не просто ящичек с картинками. Он успел стать им другом, собеседником, советчиком. Передачи должны притягивать – негласная истина современного телевидения. И они притягивают: и колоритом, и динамикой, и сценарием. Детские передачи не исключение. Но так ли нужно стараться детскому телевидению, чтобы разделить с ребенком, подростком драгоценное время? Где тот отважный взрослый, который сразится с телевизором в остроумии, эрудиции, пойдет с ребенком в зоопарк или покажет, как рисуют барашка? Вот он сидит, смотрит новости. Так, может быть, состязаться и не с кем?
А давайте посмотрим. Обычно почти на всех каналах детские передачи идут блоками, утром и вечером. Репортажи, новости и интервью – специальные, детские. Ток-шоу и брейн-ринги. Сериалы и соревнования...
С репортажным жанром все в порядке. Полный ассортимент на всех каналах. Вот, пожалуйста: “самая лучшая”, молодежная, информационно-развлекательная, симпатично-привлекательная передача “Башня”. Ведущие представляют собой типических подростков нашей родины. Они довольны собой, своей программой и тобой, дорогой зритель. Приятно выходить каждый день в эфир, разговаривать запросто с народом, находить темы, которые так и вопиют, обсуждать прикиды, приколы, тусовки, кроссовки, галстуки и прочие остромолодежные вопросы – ведь им с башни видно все, разве вы не знаете? Переключим-ка на минутку телевизор. Серьезный конкурент “Башни” – “До 16 и старше”, передача, которая имеет свою традицию, в лидеры не рвется, о себе не кричит – чего кричать, когда и так понятно, что лучше пока ничего не придумали. Сюжеты порой весьма интересны, но впечатление портят банальные вопросы, которые задаются авторами передачи, общие места типа “отсюда мораль...”
Передача, стержень которой интересные интервью, “Пока все дома”. Семейная обстановка, домашняя атмосфера, легкий юмор. Вообще передача скорее уж семейная, чем детская. Кое-что, правда, мешает ей быть ближе к молодежи – дети ценят живую реакцию ведущего, устают от повторов, а вопросы, которые задает Тимур Кизяков своим гостям (точнее, хозяевам, у которых он оказывается в гостях), как ни крути, однообразны, идут по определенной колее: как и где познакомились супруги? чем занимаются дети? увлечения хозяина? любимое блюдо хозяйки? И все-таки Кизякова можно назвать одним из лучших ведущих, которые разговаривают с детьми без молодежной показухи, без жеманства и ломанья.
От ведущего зачастую в большей степени, чем от сценария, зависят популярность, юмор и настроение интервью или ток-шоу. Слабость детского телевидения чуть ли не в первую очередь в нехватке хороших ведущих. Единственный человек, который сейчас держит на себе, как атлант, несколько передач, это Сергей Супонев. Но он как будто слегка скучает от своего величия. Он достиг определенной величины, после которой азарт в игре, темперамент в диалоге, интерес к финалу можно лишь добросовестно имитировать. Его “Зов джунглей” занимает место давно и хорошо забытых “Веселых стартов” (Супонев в пробковом шлеме, бесстрашный колонизатор в мире джунглей, где дети “плотоядные” и дети “травоядные” разыгрывают милую борьбу видов). “Звездный час” напоминает “Что? Где? Когда?”. Но в чем тогда, позвольте спросить, оригинальность “Звездного часа”? Страшно сказать – в том, что не обязательно быть очень умным, талантливым и сообразительным для победы в игре. Создается впечатление, что призы достаются финалистам почти случайно. Это небезопасный прием! У ребенка при просмотре передачи тоже формируется своего рода “призовое мышление”, он начинает верить, что успех важнее усилий, цель важнее процесса, что “призятина” – это “клево”. За кадром остаются первые и самые важные усилия детей – как они пришли на передачу, что они сделали для этого.
Удивительно свежо смотрятся на этом фоне “Умники и умницы” (где Юрий Вяземский – прекрасный, полностью совпадающий со своей передачей ведущий). Есть тут дух олимпиады, интересное и полезное соревнование, с очень дорогим призом: студенческим билетом МГИМО. К сожалению, передача незрелищна и весьма статична. Впрочем, умникам и умницам это, без сомнения, безразлично, и они всегда будут составлять маленькую, но стойкую аудиторию передачи (прильнув к экрану, поправят очки и начнут примерять на себя лавры победителя) – на эту варку в собственном соку передача, впрочем, и рассчитана.
Дар вести детскую передачу у взрослых чрезвычайно редок. В чем-то он сродни таланту детского писателя: говорить с детьми на равных. Но когда в программе ведущим становится ребенок или подросток, задача парадоксальным образом усложняется. Ведущий в таком случае должен сохранить в себе детскую непосредственность, любознательность, раскованность и в то же время оказаться на уровне любого гостя передачи, задавать интересные вопросы, импровизировать и тому подобное. Прямое обращение к зрителю, разговор возникают в программе “Витамин роста”. Его ведущая Аня рассуждает от своего лица, она делится своими наблюдениями, соображениями, а не объявлениями. Это высказывание своих мыслей, адресованное тебе. Почти никто так с детьми не говорит. А ведь это и есть самое необходимое.
Интересно увидеть, как роль ведущего в новых передачах берут на себя анимационные герои – “Чердачок братьев Пилотов” (ОРТ), “Улица Сезам” (НТВ), “Позвоните Кузе!” (РТР) – и что из этого выходит. И в “Чердачке...”, и у “Кузи...” игра – на соответствии слов и движения, в эффектной идее анимации. Причем если Кузя – это просто анимационная маска, то Пилоты делают изумительные вещи: превращают в мультипликационного героя гостя передачи, играют с пространством. Быть может, нет ощущения свободы импровизации, реплики персонажей порой неуклюжи, чересчур продуманны. Самое интересное – переживание человека, когда вопрос задел его за живое, непредсказуемость ситуации – отсутствует. И все-таки Пилоты любимы зрителями вполне заслуженно. “Улица Сезам” – передача, где ведущими также становятся удивительно хорошо сделанные куклы. Сюжеты динамичные, но юмор перечеркивает все. Он очень американский. Точнее – звучит ужасно, но выражает нюанс, – он как бы про-американский, потому что сценарии написаны русскими, но под бдительным присмотром западных коллег. Американцы выбирают из сценария то, что смешнее всего, на их взгляд. Юмор обитает где-то внутри языка и погибает мгновенно, если недостаточно бережно с ним обращаться. Это и происходит на улице Сезам. Сюжеты прилеплены друг к другу бестолково, передача наполнена намеками, понятными взрослым (пародируются, например, популярные в Америке романы). “Сезам” заняла нишу “АБВГДейки”, где играли понятные ребенку живые клоуны и цель которой тоже была объяснять сложные правила взрослой жизни через игру.
Около одиннадцати вечера идет самая поздняя передача для подростков “Акуна Матата”. Напоминает она в чем-то площадное действо: огромное пространство, почти стадион, похожее освещение. Зал поделен на взрослых и детей. Трибуны начинают высказываться по какому-нибудь вопросу. Стоит только устроить дискуссию, как говорил один шутливый классик, и вот уже стороны доказывают свою правоту. А разговора-то и нет. Редко промелькнет в передаче здравомыслящий человек, который скажет что-то по-житейски полезное своим зрителям. В остальном – зрелище, игрище, действительно акуна матата (“нет проблем”). Проблемы, которые вправду серьезны, лучше решать в камерном исполнении, не на стадионе.
“Программа” по-латыни значит “предписание, предначертание”. Дети редко способны критично оценивать передачи. Пошлость, презрение, тупость и чепуху они воспринимают как норму. Они хотят поговорить со взрослым по душам, а оказываются у телевизора, который работает, пока в доме не спят люди. До трети учеников младших классов в России, которых, как жалуются родители, не оторвать от телевизора, имеют диагноз “задержка психического развития”.
Будут ли они говорить с нами по душам, когда мы очень этого захотим?

 [На начало]