Главная страница ИД «Первого сентября»Главная страница газеты «Первое сентября»Содержание №8/2013
Четвертая тетрадь
Идеи. Судьбы. Времена

Шеваров Дмитрий

«Ты летишь над обрывами...»

Лауреатом премии имени Артёма Боровика «Честь. Мужество. Мастерство» стал чернобылец Николай Гощицкий

 На Чернобыльской атомной электростанции
произошел несчастный случай.
Сообщение ТАСС,
переданное 28 апреля 1986 года
в 21.00.

…Что я помню про этот день? На Урале, где я тогда служил, голубела под солнцем талая вода, на северных склонах еще кое-где лежал снег. Авария произошла в ночь с пятницы на субботу (26 апреля в 1 час 23 минуты 58 секунд), но в субботу никаких сообщений не было, и день прошел своим чередом.
Вечером я заступил начальником нашего самого дальнего лесного караула. Прихожу с первой проверки и, чтобы скоротать время, включаю радиолу в ленинской комнате. Со стены на меня приветливо смотрит Горбачев. Сквозь треск доносятся западные «голоса»: «Чернобыль, Чернобыль…» Видно, они из космоса уже получали какие-то данные.
Я не сразу понял, где именно на Украине этот Чернобыль. У меня во взводе числился один украинец, но его забрали в столовую хлеборезом. Спросить не у кого. Покрутил ручку приемника, нашел наш «Маяк» – там музыка для полуночников. А на «голосах» уже паника, говорят про взрыв, про радиацию и куда ее может ветром понести.
Сразу подумалось о ребятах, с которыми учился в Ташкенте на офицерских курсах: некоторые из них попали в части по охране атомных станций. Кто-то, возможно, и в Чернобыль. Что-то там с ними сейчас?..
 Караул спит, а я все слушаю радио и машинально листаю блокнот. Там была всякая всячина – от заданий по огневой подготовке и графика дежурств до стихов. И среди стихов – песня «В этой роще березовой…». Впервые я услышал ее еще в детстве в фильме «Доживем до понедельника», где в грустную минуту ее напевал Вячеслав Тихонов: «В этой роще березовой, // Вдалеке от страданий и бед, // Где колеблется розовый // Немигающий утренний свет, // Где прозрачной лавиною // Льются листья с высоких ветвей,— // Спой мне, иволга, песню пустынную, // Песню жизни моей…»
 Трагический смысл песни про иволгу дошел до меня только на военных сборах, когда вечером в палатке ее пел под гитару мой однокурсник Юра Савин. Тогда я и переписал ее в блокнот.
На днях спросил у чернобыльца Сергея Паскевича (он биолог, сотрудник Института проблем безопасности АЭС, живет в Славутиче): «А березы растут в Чернобыле? Что-то я их на снимках не видел…»
Сергей ответил: «Березы растут. Много. Это же пионерное древесное растение, которое первым занимает пустующие территории. И до аварии их было много – в южной части современной Зоны находилось охотничье хозяйство, которое так и называлось: «Березовая кладь»…»
Значит, Заболоцкий и в этом не ошибся: поэт до деталей провидел то, что произойдет через сорок лет, 26 апреля 1986 года.
И ночью у радиоприемника я читал в блокноте: «…Но ведь в жизни солдаты мы, // И уже на пределах ума // Содрогаются атомы, // Белым вихрем взметая дома…»
То, что охранял наш караул, было не более безопасно, чем «мирный атом», и это обстоятельство обостряло впечатление от стихотворных строчек.
 
За великими реками
Встанет солнце, и в утренней мгле
С опаленными веками
Припаду я, убитый, к земле…

 Вернулся через сутки домой, спрашиваю жену: «Слышала?» – «А что случилось?». Включили «ящик» – там страна готовится к Первомаю. «В Багдаде все спокойно».
А ведь в это время уже эвакуировали город Припять, военно-транспортные самолеты перебрасывали полки химзащиты и гражданской обороны, в военкоматах выписывались сотни повесток офицерам запаса…
Учителю нижнетагильской школы № 71 Ивану Аршалуйсовичу Манучаряну (сейчас он директор этой школы) повестку принесли прямо на урок, который он вел в 9 классе. «На следующий день – в военкомат, а через день – в поезд. В то время как раз ко мне в Тагил приехала мать – из Тбилиси, за три тысячи километров… Но надо так надо! Пришлось все бросать и ехать в Чернобыль...»

...Эти воспоминания вместе с рассказами многих других ликвидаторов вошли в книгу «Чернобыль. До востребования…», которая вышла недавно в Екатеринбурге*. Ее составитель Николай Борисович Гощицкий – выпускник физтеха УПИ, работал мастером по ремонту атомного реактора на Белоярской АЭС, в 1986 году руководил группой дезактивации в Чернобыле. В конце прошлого года Николай за свою книгу был награжден премией имени Артёма Боровика «Честь. Мужество. Мастерство».
В предисловии Гощицкий пишет: «…Вот так, в одночасье, потребовались стране сотни и сотни сердец, способных «закрыть амбразуру». Не говоря громких слов, они и пошли, не сваливая свой груз на другого… Я сознательно уходил в работе от надутой серьезности. Не регалии, не победные рапорты, не монументы интересовали меня, но люди. Их судьбы, поступки, их действия… Я верю, что с этих примеров и начинается настоящее воспитание наших детей, внуков – без занудства и назидательности…»
О тех днях написано немало честных книг, но кажется, что чернобыльская боль не может быть выговорена до конца. До сих пор много говорят о радиоактивном следе катастрофы и куда меньше – о том, какой страшный след она оставила во многих тысячах семей.
Из письма в Чернобыль, приведенного в книге: «Я только теперь поняла, какие мы были глупые, как мелочно и недостойно внимания то, из-за чего мы так ссорились. Вот, кажется, встретимся теперь, обнимемся крепко-крепко – и позади останутся все обиды, все наше плохое… Береги себя, мой родной, для меня, для Полюшки. Она тебя очень ждет. Недавно в программе «Время» сказали про взрыв в «Неваде», так она, представляешь, заплакала: «Теперь моего папу и туда пошлют?». Откуда только это у ребенка?..»

Из монолога Алексея Пономарева, дозиметриста:
– Была пятница, вечер 30 мая, и все ребята разъехались. И тут у меня раздался звонок. Звонил старший мастер. Я взял трубку и слышу: – Алексей! В Чернобыле авария, сам знаешь. Надо кому-то ехать.
А я никого найти не могу… Только до тебя дозвонился.
– Когда надо отправляться? – машинально спросил я, еще ничего не понимая.
– Завтра утром.
– Что ж, – говорю, – надо, так поеду.
Меня хватило в Чернобыле на две недели. Ровно через это время у меня начался жуткий кашель. А в чем была проблема – как оказалось, не в радиации. Там по неопытности, по незнанию все же засыпали свинцом. На горячий реактор свинец сыплют, а он испаряется – и обратно. А что в жизни есть хуже свинца? Да практически ничего. И вот через две недели я не жил – я существовал. Спал в сутки полчаса. Это, пожалуй, самое жестокое из того, что я там испытал. Только лягу – и начинаю кашлять. И меня тогда спасал Толя Титов. Он же работал во внешней дозиметрии, ездил по деревням, по поселкам. Оттуда привозил трехлитровые банки самогона. Наливал мне граненый стакан, я выпивал и на полчаса отрубался и спал…

Евгений Петров – инженер, конструктор робототехники для дезактивации:
– Приехали в Чернобыль уже под вечер. Ситуация была мрачная, даже ужасная. Такая вот характерная картина: заходим мы в мастерскую. И вот лето, жара! Окна открыты, не спальное же помещение. А там ласточки залетают, лепят гнездо на потолке в нашем зале. Лепят, лепят… а оно у них отваливается. В общем, они больные: инстинкт продолжения рода у них еще действует, а строить не получается. Потом одна лепила-лепила, да так и упала с концами. Голубь тоже, смотришь вот, сидит на проволоке… Бац – и нету!
Короче говоря, зрелище было психологически тяжелое. Но у всех было нормальное боевое настроение. И все ведь сами поехали. Автоматически подразумевалось: а кто, если не мы?
 Ну пили мы, конечно. Не напивались, но это снимало страшное напряжение. Война-то была натуральная. Только что разрывов не слышно и пули не летают.

Шамиль Курбангалеев, офицер военно-строительного отряда:
– К месту дислокации приехали под утро и сразу же стали обустраиваться, разбивать палатки. Перед ужином командир части, майор Перепелица, выстроил личный состав части и прочитал приказ о том, что с завтрашнего дня наша часть приступает к выполнению правительственного задания. «Работа ответственная и опасная, – подытожил он, – и совесть не позволяет мне на первых порах посылать вас на нее принудительно, поэтому прошу пока выйти добровольцев». В строю тишина, тут я и вышел…

Владимир Ядрышников, слесарь:
– Наша работа была такая. Мы через боковые коллектора чистили ячейки реактора первого блока и все удивлялись, потому что вытащили оттуда больше полутонны грязи. Как он только работал, этот первый блок!

Леонид Корепанов (в Чернобыле – начальник участка, который занимался устройством разделительной стены между третьим и четвертым блоком и блоком вспомогательного реакторного отделения):
– Что могу сказать о дозах? Вот у меня написано: доза облучения 25,06 бэр, хотя я знаю, что у меня гораздо больше! А дело в том, что в Чернобыле запрещалось писать больше, за это с начальства «стружку снимали». И вот эти сотые доли и означали для посвященных, что истинный размер того, что человек там получил, хоть и остается «за кадром», но во всяком случае выше утвержденной нормы в 25 бэр. Так вот мы и работали. В апогее до семи тысяч кубов бетона в сутки беспрерывно принимали. И вот я в час ночи со станции приезжаю и, конечно, в столовую попасть не могу: там датчики стоят, а я-то весь «зашкаленный». Ни в один магазин по трассе, как едем домой – покушать там взять или еще чего, – нас тоже не пускают. В столовую опять не пускают дозиметристы. Я должен бежать за полтора километра переодеться, а вернусь назад – они меня все равно не пускают. Я уж и книжки записные, и авторучки каждый день выбрасывал – бесполезно. Так я дырочку в заборе нашел и лазил туда, к этой столовой. Поел, лег, маленько подремал, а утром в шесть подъем, и опять вперед… И так каждый день. Назад когда ехал, в самолет меня не пустили, все звенело, так что пришлось добираться поездом. В купе и в сопровождении медсестры. По приезду меня сразу определили в госпиталь МВД. Потом на Чернобыльской центр открыли. Таскали-таскали, я ходить уже не мог, ноги отказали резко сразу…

Татьяна Хмелевская (в 1986 году диспетчер базы ОРСа в поселке ­Заречный. В Чернобыле – кухонная рабочая):
– У меня стало плохо с ногами, и моя подруга Ольга говорит: «Послушай, с такими ногами ты долго не протянешь! Может, попросишь, чтобы тебя домой отправили?» Я даже вскочила с кровати: «Хочешь, чтобы мне звание дезертира присвоили? У нас в роду таких не было. Моя мама до Берлина в войну дошагала, а я только до Чернобыля…»

Александр Чередник:
– Перед отъездом из Чернобыля мне позвонила жена: «Слушай, купи санки…» Я говорю: «Какие еще санки?» – «Да санки сперли у ребенка, посмотри там». Ну и я в Киеве сразу припустил в детский магазин. Иду измотанный весь, сил нет, смотрю: мужик какой-то идет с санками. Я ему: «Дай санки!» – «Зачем?» – «Да дочери надо…» – «Откуда ты?» – «Со станции». – «На, забирай…»

Воспоминания чернобыльцев невольно возвращают меня к стихотворению Заболоцкого, к его иволге в березовой роще.
Время в истории и поэзии течет, очевидно, совершенно по-разному. Иногда самые сильные строки о том или ином событии пишутся задолго до того, как произойдет само событие. И в этом – одна из великих тайн высокой поэзии. Быть может, куда более сложная для постижения, чем «базон хиггса» и «черные дыры».

…Ты летишь над обрывами,
Над руинами смерти летишь.
Молчаливая странница,
Ты меня провожаешь на бой,
И смертельное облако тянется
Над твоей головой...

* «Чернобыль. До востребования…». К 25-летию события. Автор-составитель Н.Гощицкий. Екатеринбург. Издательство «Гощицкий». 2011.